Карло Фруттеро - Его осенило в воскресенье

— Не хотите ли вермута, профессор?

— Нет, благодарю вас.

— Ваш… сотрудник в общих чертах изложил мне суть проблемы. Вы решили спасти уцелевшую зелень, и я целиком поддерживаю вашу инициативу. Так я и сказал вашему помощнику. У меня нет детей, я не женат, но, поверьте, я прекрасно понимаю всю сложность этой параллели «город — природа». — Он тихонько засмеялся. — Я всегда об этом твердил друзьям, еще до того, как… Разрешите, я приведу вам пример? — Он подошел к окну и показал Сантамарии на гигантский параллелепипед, который высился как раз напротив. — Не знаю, где вы живете…

— В старом центре, — ответил Сантамария.

— А! — воскликнул Реджис. — У вас там, должно быть, свои трудности. Но в моем квартале жить стало просто невыносимо. Нельзя допустить, чтобы эти чудовищные, похожие на казармы дома не позволяли людям жить красиво и гармонично, в здоровой атмосфере. Вы сами убедились, это уже не улица, а туннель, пора. Так нет же — все им мало! Строят новые и новые дома-чудища, не считаясь ни с кем и ни с чем. Взгляните еще раз на эту постыдную картину. — Он вертел головой во все стороны, ибо его проклятия были обращены к нуворишам целого квартала, поселившимся в этих гигантских уродах. Высунув голову в окно, Сантамария заметил слева, совсем рядом, крохотную терраску в форме трапеции, встроенную в фасадную выемку. На терраске с трудом умещались складной стул и плетеный столик.

— Это ваша терраска?

— Да, я ее выкроил из спальни, которая прежде была гостиной. Но я предпочел, так сказать, поменять их местами. Знаете, я пытаюсь, хоть изредка, наслаждаться солнцем. Пока его окончательно не закрыли от меня новые дома.

— Можно посмотреть?

— О, пожалуйста.

Они прошли в полутемную спальню.

— Простите за беспорядок, — сказал Реджис, показывая на незастеленную кровать и поднимая двумя руками металлические жалюзи. И здесь стены и потолок были разного цвета, и по шероховатостям можно было понять, что их красил валиком сам Реджис. Справа и слева от двери-окна, выходившего на терраску, висели узкие оранжевые полки, заваленные кипами журналов, книгами, пластинками. Сантамария отметил, что проигрывателя в спальне не было (не было его и в гостиной) и что на нижней полке ночного столика лежит большой бинокль.

— Вот, взгляните, — сказал Реджис, выйдя на терраску, — мы на десятом этаже. Три года назад, когда я сюда переселился, я еще видел горы, тополя, даже коров, которые паслись вдали. А теперь?! Куда ни глянь, всюду бетон, бетон, бетон! Кое-кто называет это людскими ульями, оскорбляя тем самым пчел! Ведь пчелы, вылетев из улья, могут хоть сесть на цветы, отдохнуть, собрать пыльцу. А здесь, в радиусе двух-трех километров, ни травинки, ни маргаритки не осталось… Квартал, — он набрал полную грудь воздуха, — нуждается в зелени, в таком уголке, где дети, старики, молодежь, влюбленные могли бы снова обрести единение с природой, кувыркаться в траве, играть в мяч и даже укрыться вдвоем за кустами… — Он снисходительно улыбнулся покровительственной улыбкой доброго дядюшки, и эта улыбка не скрадывала, а лишь подчеркивала его уродство. На вид ему можно было дать лет сорок. Острый подбородок, толстые синие губы, удивительно высокий лоб и одновременно узкая, приплюснутая головка с шишкой на затылке. Когда он умолкал, его рот оставался полуоткрытым, что придавало Реджису сходство с пеликаном.

По виду он один из тех людей, которые с самого рождения обречены на безвестность и годны лишь на то, чтобы фигурировать в статистических отчетах о числе заболевших во время очередной эпидемии гриппа, о росте потребления, о незначительных переменах в числе голосов, поданных за ту или иную партию. Между тем на совести этого человека двое убитых, и он с полным правом может фигурировать в статистике об усилении преступности.

— Без лишней скромности должен вам сказать, что городское строительство — сфера, в которой я лучше всего разбираюсь, — продолжал Реджис. — Ведь вам, конечно, известно, какую должность я занимаю в коммунальном управлении. Но не вернуться ли нам, профессор, в гостиную? Там нам будет удобнее вместе обсудить ваш план битвы. — Он показал на свернутые в трубку листы ватмана.

— А почему бы нам не остаться здесь? — предложил Сантамария, войдя в спальню и оглядываясь вокруг. — Вполне можно было бы расстелить листы, скажем, на ковре.

Реджис смущенно засмеялся:

— Да, но я не знаю, насколько…

Но затем по достоинству оцепил нелюбовь гостя к формальностям и условностям — верно, к бою надо готовиться на выдвинутом вперед командном пункте.

— Хорошо, поработаем тут. Подождите, я только уберу постель. — Он поправил простыни и подушку и накрыл кровать легким цветным покрывалом.

— Все. Приступаем к работе! — энергично сказал он.

Они сели на кровать, которая жалобно заскрипела, и Реджис потянулся к рулону.

— Итак, в каком положении дело? Очевидно, это предварительный план. А может, он уже пригоден для представления?

— Планов — два, — сказал Сантамария. — Подождите секунду. — Он выдернул проект Гарроне, вложенный в проект Трессо и Кампаны.

— Прекрасно, прекрасно. Всегда лучше иметь альтернативный план, — сказал Реджис, взяв в руки лист ватмана. Развернул его, поднес к глазам и… смертельно побледнел. Он довольно долго просидел неподвижно, казалось, даже перестал дышать, а потом с шумом выдохнул: — Что это значит? Что за неуместная шутка?

— Это значит, что я — полицейский комиссар и что вы попали в крайне скверное положение, синьор Реджис, — произнес Сантамария.

Реджис внезапно вскочил, уронив лист на коврик.

— Покажите ваши документы, — с неожиданной резкостью выпалил он. Сантамария протянул ему удостоверение. Реджис внимательно его изучил, а затем вернул комиссару. — Это верх наглости! — вне себя от гнева воскликнул он. — Недостойный цивилизованной страны способ втереться в доверие! Я как…

— Успокойтесь, синьор Реджис, — перебил его Сантамария. — Лучше подумайте, какие вас ждут неприятности.

— Какие еще неприятности, какие?! Мне нечего бояться, и если вы думаете…

— Синьор Реджис, что вы скажете насчет второго проекта? И насчет разрешения с вашей подписью?

Реджис молча взял разрешение и снова тяжело задышал.

— Кто вам его дал? — наконец прохрипел он.

— Я провел весь день вместе с профессором Пеллегрини в вашем бюро.

Реджис выпучил глаза.

— Пеллегрини… Пеллегрини…

Сантамария догадался, что между двумя отделами идет скрытая борьба, с подсиживанием, протекцией, обидами и страхом потерять место. И он не замедлил этим воспользоваться.

— Профессор Пеллегрини весьма озабочен этим… нарушением служебных установлений, — сказал он. — И крайне недоволен. Но… он еще не решил, какие принять меры. Он в известной мере полагается на мое окончательное суждение, ясно вам, синьор Реджис?.. — Он наклонился и взял бинокль. — Он еще ничего не знает о ваших приватных развлечениях…

Реджис молниеносно выхватил у него бинокль из рук.

— То, что вы называете моими приватными развлечениями… — завопил он. Тут голос у него прервался… — То, что вы называете, называете… — прохрипел он.

Он еще сильнее побледнел и вдруг свалился на постель. Пальцы его, словно лапы умирающего паука, судорожно сжимали бинокль, потом разжались. Сантамария с полминуты сидел неподвижно, ожидая, когда пройдет этот мнимый обморок или сердечный приступ. Но потом со вздохом поднялся, подложил Реджису под голову подушку и пошел поискать ликера или минеральной воды. Когда он вернулся, то увидел, что Реджис лежит, приоткрыв глаза, и стонет.

— Паола… — звал он слабым голосом. — Паола.

Сантамария приподнял его и, поддерживая за плечи, заставил выпить немного вина. Реджис сдавленно закашлялся, забрызгав вином свою рубашку и брюки Сантамарии.

— Ну как? Прошло?

Реджис посмотрел на него своими выпуклыми, рыбьими глазами.

— Что случилось? Я попал в аварию? — еле слышно прохрипел он.

— Вы просто потеряли на миг сознание, синьор Реджис. Мы у вас дома. — Реджис все вспомнил, и глаза его мгновенно наполнились слезами.

— Комиссар, — простонал он. — Комиссар. — Точно таким же умоляющим голосом он минуту назад звал неведомую Паолу.

— Мужайтесь, синьор Реджис, мужайтесь. Расскажите мне все, и вам сразу станет лучше…

— Комиссар, моя жизнь…

— Знаю, знаю, — поспешно сказал Сантамария, который по опыту знал, что признания после обморока и слез непременно включают в себя длиннейшие воспоминания детства. Но Реджис схватил его за рукав и приподнялся.

— Моя жизнь — вечный поиск красоты. Вы меня понимаете? Только красоты, и ничего более. Красоты во всех ее формах и проявлениях.