Светлана Алешина - Секс, ложь и фото (сборник)

Ознакомительный фрагмент

— Мило. — Я все-таки не смогла скрыть обиды и разочарования. Губы помимо моей воли вытянулись в язвительную усмешку.

— Хотел и тебя пригласить, но ты уже уехала.

Врешь, брат.

— Досадно. Вчера у меня со временем был напряг. А сегодня…

— И поэтому ты заходила в «Гриву»? — с недоверием спросил он.

— Тебе и это известно? — почувствовала я раздражение, — у тебя хорошие осведомители.

— Ксюша сказала. Мы с тобой разминулись буквально на несколько минут.

— Надо же! — Я надулась.

— Но все можно исправить… — с таинственным видом сказал Александр, — прошу.

Я уже говорила, что ничто ему так не шло, как широкая улыбка. Я переступила порог его владений со смешанным чувством: проигрыш или победа?

— Заходи, заходи, — торопливо сказал он, пропуская меня вперед.

Я очутилась в просторном, чудовищно просторном холле, свидетельствующем о пристрастии хозяина к пустому пространству. В глубине маячил камин. Паркетный пол был застелен ковром. Кое-где на грязно-белой поверхности стен висели огромные черно-белые фото в рамках и деревянные маски, воспроизводящие застывшие лица египетских фараонов.

— Пошли, — Александр, видя мое замешательство, неожиданно взял меня за руку и подвел к камину.

Камин, распростертая перед ним шкура белого медведя, пара диванов с причудливо скошенными спинками, тонконогий столик и несколько авангардных стульев наподобие деревянных гармошек с прорезями в виде египетских иероглифов напоминали оазис в мрачной пустыне холла.

Я адресовала Александру непонимающий взгляд. На его губах заиграла снисходительная усмешка.

— Садись. — Он подвел меня к одному из стульев, а сам подошел к стене и открыл саркофаг.

Да, да, не удивляйтесь, настоящий саркофаг. Я не обратила на него внимания сначала — так захватила меня космическая пустота холла.

— Что это? — удивилась я, показывая на саркофаг и чувствуя под ягодицами неприятную твердость деревянной поверхности стула.

— Из музея спер, — засмеялся Александр.

— Что?

Я понимала, что он шутит, но хотела получить вразумительный ответ.

— Холодильник в виде саркофага — мое изобретение. Изготавливали на заказ. Что будешь пить?

— Сок или кофе, — неуверенно сказала я.

— Может, «Рене Мартен»?

Неплохо живет фотохудожник.

— Хорошо, — поддалась я искушению.

Я расслабилась. Мой взгляд стал осваивать интерьер. Второй этаж наподобие террасы выступал над первым: их разделяли металлические перила. На фото, развешанных в холле, воспроизводились два равновеликих мотива — Древний Египет и средневековая готика. Я заметила, что у фараонов и царей были женские лица. Моделями явно служили наши современницы. На некоторых фото были запечатлены мумии и доподлинные саркофаги, а также произведения древнеегипетского искусства. Но преобладали, как я догадалась, собственные работы Шилкина, на которых обычные девушки усилиями его творческой фантазии превращались в царственных правителей и правительниц Египта. Меня заинтересовали не лица и фигуры этих девушек, стилизованные под Древний Египет, а большое цветное фото готического собора.

Александр достал из бара-саркофага пузатую бутылку «Мартена», принес из столовой, помещавшейся за перегородкой в правом от камина углу, две объемные рюмки, нарезанный лимон, пористый шоколад, фрукты на керамической тарелке и, расставив все это на столике, принялся разливать коньяк.

— А это что? — Я указала на фото, где роскошной черной короной посреди розовых крыш неведомого городка, с дальней перспективой синей горы возвышался поразивший мое воображение собор.

— Собор Вольвик в Оверни, — на секунду замер и улыбнулся Александр.

— Ты сам фотографировал?

— Я не раз бывал во Франции.

— В Париже? — наивно спросила я.

— Париж — это далеко не вся Франция, — добродушно усмехнулся он и прошел в столовую.

Оттуда Шилкин принес стул диковиннее того, на котором я сидела. Мне вначале даже стало как-то не по себе. Он навеял мне воспоминания об эпохе инквизиции. А может, это отдаленная пародия на электрический стул? Две ассоциации слились в кольцо гнетуще-странного впечатления. На стыке этих смыслов и зависло мое вибрирующее, как электрический провод, воображение. Каркас чудовища щерился выступающими рейками квадратного сечения. Плоская спинка и сиденье не располагали к вальяжной позе.

— Тебе не страшно на нем сидеть? — вымученно улыбнулась я.

— Страшно? — приподнял брови Александр, — скорее не очень удобно.

— Зачем же ты приобрел этот стул? — с недоумением посмотрела я на него.

— Это мой любимый стул, — невозмутимо отозвался Александр, — для творцов нет ничего важнее и ценнее эстетики, — гордо изрек он, но тут же рассмеялся нарочитой серьезности собственного тона.

— Любимый? — Я заерзала на жестком деревянном сиденье.

— Неудобство — мой жизненный и эстетический принцип, — Александр грел в руке рюмку, — в наш век, век приспособленчества и погони за моральным и материальным комфортом, я выбираю диаметрально противоположное тому, что занимает спекшиеся мозги посредственностей. И потом, представь себе, как сидят перед камином: развалясь, едва внимая собеседнику, нехотя посасывая коктейль. Такие стулья, — он указал глазами на свой и мой, — не дадут расслабиться, они призывают к дисциплине и вниманию.

«Довольно слабая концепция при всей ее оригинальности», — мысленно прокомментировала я тираду Александра.

Эклектика, которая показалась мне основополагающим принципом оформления причудливого интерьера, умело организованный хаос эпох и жанров наконец обрели в моем сознании верное толкование. И Египет, и готика, и медвежья шкура — все это было вариациями на тему ледяного порядка, застывшей строгости, выверенности поз и пропорций, благородной сдержанности, касалась ли она эмоций или творческой фантазии строителей соборов. Шкура белого медведя придавала обстановке не меховое тепло и уют, а скорее навевала антарктический холод, усиливавшийся подбором декора и предметов, отсылавших воображение к Египту и Средневековью. Прибавьте к этому софиты — и вы получите впечатление общего морального и физического неуюта.

— За что будем пить? — пристально посмотрел на меня Александр. — Ты какая-то задумчивая сегодня.

— Ты говоришь так, словно знаешь меня со школьной скамьи, — с иронией ответила я, — давай выпьем за то, чтобы неприятности прошли стороной, твои неприятности.

Мне почему-то захотелось вывести из себя этого улыбчивого и неуязвимого с виду «фараона».

— Ты говоришь о позавчерашнем убийстве? — не мигая, смотрел на меня Александр.

— Мне бы не хотелось, чтобы… — Я запнулась.

— Чтобы я последовал за Дени?

— Да, — нетвердо произнесла я. Волнение не давало мне говорить непринужденно.

— Ладно, давай выпьем.

Мы сделали по два глотка.

— Все-таки, согласись, странно посреди Тарасова встретить уголок Древнего Египта… не просто музей, а…

— Понимаю, что ты хочешь сказать. Видишь ли, непросто наблюдать все это не в музеях, а жить с этим. Конечно, у меня нет настоящей мумии, нет золотого трона, — засмеялся он, — но у меня есть воображение, восприимчивость… Я могу проникнуться этим… Ты знаешь, — глаза Александра запылали, — мне по ночам иногда представляется, что я мумия фараона, плывущая в саркофаге по волнам вечности. В прошлый раз ты сравнила жизнь с морем…

— Не очень оригинальное сравнение, — скромно сказала я.

— Дело не в его оригинальности, а в его верности, — увлекся темой Александр, — жизнь — море… Но смерть — океан!

Он был возбужден разговором.

— В Древнем Египте знали это! — воскликнул он, но, устыдившись своей восторженной одержимости, смущенно рассмеялся, — прости. Я, наверное, кажусь тебе чудаком. У меня ведь ни машины, ни телефона нет. Женщинам кажется это странным.

Александр пожал плечами.

— Понимаю, — пробормотала я.

— Что такое весь этот пластиковый комфорт перед искусством?! Прав был Шопенгауэр, когда сказал, что единственное, что может возвысить человека над проявлениями вечноалчущей воли и даровать ему безмятежную вечность созерцания, — это искусство! Были, конечно, и такие разочарованно-депрессивные типы в литературе, как Камю, считавшие искусство проявлением все того же неизбывного абсурда. Только я так не думаю, искусство выше жизни, жизнь смотрится в него как в зеркало. Иначе она утратит ясность и самосознание.

— Мне все-таки кажется, — осмелилась я возразить, — что жизнь богаче любого искусства. И дело творца учиться у нее…

— Дело творца — творить новую реальность! — торжественно, с лихорадочным блеском в глазах провозгласил Александр. Пойдем. — Он вскочил со своего «пыточного» стула и устремился ко мне.