Лилия Беляева - Убийца-юморист

- С Любой Пестряковой?

- Да. С нею. А она в него - по уши. Давайте никуда не поедем? Ладно? Будем кружить, кружить в машине... Это успокаивает. Согласны?

- Да. Люба, значит, его очень любила.

- Это было видно невооруженным глазом.

- А он?

- Он? Вряд ли. Являлся ко мне, уверял, что это временно, что так надо... Предлагаю... поехали все-таки ко мне. Хочу выпить. Не бойтесь, я не пьяница, но плохо мне, плохо...

Мы остановились напротив нового кирпичного дома, вошли в просторный вестибюль с пальмой и консьержкой за стеклом, как в аквариуме, поднялись по мраморной лестнице на третий этаж... Меня, всю жизнь прозябавшей в трехкомнатной малометражке-хрущевке, привыкшей к расковыренным, измазанным стенам подъезда, к окуркам на лестнице и прочему, разумеется, поразила безупречная белизна здешних стен, и этот розоватый мрамор, и канделябры, и ровные, тоже стерильной белизны плинтусы. Все это, как уже мы, россияне, научились распознавать, называлось "евроремонт".

И квартира, в которую я прошла вслед за приятным запахом духов женщины, оказалась именно такой, какой должны была быть, - просторная, с высокими потолками, с хрустальной люстрой в большой комнате, обширными кожаными диванами и такими же уютными креслами золотистого цвета и большим, от стены до стены, пушистым бежевым ковром в оранжевых розах.

Женщина вышла и вернулась с подносом. На нем стояла бутылка вина, фужеры и лежала стопка бутербродов. Потом она принесла джезву с кофе и чашки.

Я забыла упомянуть о самой, пожалуй, существенной детали комнатного интерьера. Прямо передо мной, на противоположной стене, в великолепной золоченой раме висел портрет девушки в белом платье на фоне моря, дальних синих скал и паруса. Девушка улыбалась. Поражало обилие длинных золотистых волос. На коленях у неё лежала широкополая соломенная шляпа. Светлые волосы и темные, почти черные глаза - это сочетание не часто встречается. И вообще она была красавица с этими сказочными волосами, с этим пряменьким, чуть расщепленным на конце носиком, полными, яркими губами, приоткрывшими в улыбке жемчужную россыпь зубов. Это было существо, у которого хоть и в этот день нет причин для печалей, но все-все, самое замечательное, непременно случится там, впереди. Конечно, сходство с хозяйкой есть. Но...

Она появилась в розовом полупрозрачном халате, села в кресло напротив нога на ногу, закурила сигарету, спросила, глядя мне в глаза:

- Может, вы решили, что я сумасшедшая?

- Нет, не решила.

- И на том спасибо. И заранее спасибо за то, что я вам буду говорить, говорить... Потом попрошу вас дать свое заключение - что все это значит... куда я зашла, ест ли выход. Вы можете спросить: "А разве у вас нет подруг чтоб пооткровенничать?" Нет. Чтоб как на духу? Нет. Вообще мне иногда кажется, что ничего нет... Начну с того, что да, эта девушка на портрете я сама. Двадцать пять лет назад. Вам откроюсь - мне сейчас сорок три года. Кошмар!

- Позвольте...

- Нет, не надо. Я знаю, что вы готовы мне сказать: мол, выгляжу ещё вполне и вполне. Не верю. Не поверю. Автомат не может выглядеть прелестно. А я - автомат. Иду на автопилоте, иными словами. Но по порядку... по порядку история этой женщины, которую мне требовалось выслушать, выглядела так.

Бедное детство и юность в маленьком городке под Оренбургом. Мать кассир, отец - электрик, но больше - пьяница. Постоянные семейные сцены. Бежала из дома либо в библиотеку, либо в Дом культуры, где училась танцевать бальные танцы. Упорно училась, до седьмого пота дрессировала свое тело уже с двенадцати лет. И в пятнадцать выиграла вместе со своим партнером, стройным юношей Юрой, у которого, к сожалению, был длинноватый нос, конкурс в областном центре. Уж очень лихо их пара оттанцевала аргентинское танго. Ее засыпали аплодисментами и цветами. Она решила, что теперь начнется какая-то совсем особая, восхитительная, беспечальная жизнь. Но пришлось возвращаться в свой городишко, в старый, кривенький дом, где пахло сырыми углами, а на скошенном полу лежал истертый лысенький коврик, а на нем окурки от "Беломора". "Беломор" курили с горя мать и отец. При разборках оба швыряли окурки на пол.

Были ещё конкурсы и победы, аплодисменты и цветы, но никаких коренных перемен в жизни. По-прежнему хватала у порога кошку Маню и тащила её в свою крохотную комнату, забиралась под одеяло, плакала, а Маня успокоительно мурлыкала в ухо.

Да, да, её считали красивой, одной из самых красивых девушек в городе. В неё влюблялись и молодые парни и постарше, видные и не очень. Из-за любви к ней, неразделенной, конечно, иные из них пробовали резать себе вены, а один бросился с пятого этажа. Слава Богу, дело было зимой - угодил в сугроб, встал целехонький.

В том-то и загадка была - её выбирали какие-то неврастеники с горящими глазами, готовые читать ей километры своих и чужих стихов. Вероятно, они чуяли, что характером она покрепче, помужественней, чем они, представители мужского сословия. И все, как один, любили рассказывать о своих неудачах, плакались, одним словом... Она их жалела, терпеливо выслушивала стихи и цитаты из разных умных книг, но сердце не воспламенялась, нет. Ей самой, как она теперь понимает, нужна была в жизни прочная опора, человек-скала. Для него она хранила свою девственность.

Наконец в двадцать один год свершилось вымечтанное. Она, кстати, дважды пробовала поступить в Московский финансовый институт и только на третий раз ей это удалось. Все сама, своим трудом, упорством и верой в то, что своего добьется.

А дальше все, как в кино. На первом не студенческом вечере, где она танцевала в белом платье и белых туфлях на высоком каблуке, к ней подошел плечистый, на две головы выше парень, брюнет с синими глазами. И оказался он физиком. От него так и накатывала на неё уверенная в себе, веселая энергия. Было ясно - с ним не пропадешь, и уж если он что задумал выполнит непременно.

В ту же ночь она отдалась ему где-то в подвале, на старых спортивных матах. Это было ужасно. И это было прекрасно. Потом они до утра гуляли по Москве. Он крепко держал её за руку, и она чувствовала, каким могучим потоком из его руки переливается в её горячая, азартная кровь. Через месяц они расписались. Через год родилась дочь. Жили у его родителей в небольшой двухкомнатной квартире. Потом удалось "расшириться" - поселились в собственной двухкомнатной. Работали на пару с большим энтузиазмом. Купили машину, "москвичок". Родили сына. Каждый год ездили на юг всем семейством. Она знала, с какой завистью смотрели на них курортники, когда они вчетвером, держась за руки, шли по набережной или бросались в набегавшую волну. Она же любила ещё вот что - видеть портрет мужа на Доске почета в его КБ.

Теперь ей кажется, что рухнуло все в одночасье. Все накопления съела "гайдаровская" реформа. Его старики, как потом выяснилось, не посоветовавшись, вложили свои деньги в одну из "пирамид". Его отец, кадровый военный, упал замертво, когда выяснилось, что все пропало, в том числе и надежда на обеспеченную более или менее старость. Дальше начинался, как говорится, полный отпад. Ее сокращают одной из первых, потому что предприятие становится акционерным обществом, а директору ближе и роднее оказались другие, чем она.

- Помню, стою во дворе, возле своего старого "москвича" и плачу так, что слезы капают прямо на капот машины. Реву ревмя... Но домой в этом виде идти не хочу. А потом происходит чудо.

Чудо состояло в том что её подруга предложила создать свое АО, какую-то финансово-экономическую консультацию. Приютилась эта их "конторка" в пристройке к жэку.

- Смехом-смехом - мы начали раскручиваться. Появились клиенты, первые денежки... Казалось бы, все к лучшему. Но тут моего Вячеслава превращают в никому не нужную мелкую монетку... Их "оборонку" приватизирует кучка ловкачей, как потом оказалось. Толковые и честные им не по карману. Я впервые в жизни видела, какое у него может быть мертвое лицо и эти стеклянные глаза... Как сел в кухне, свесив руки, так и сидел. Очки с него слетели, на пол упали - не шелохнулся. Каюсь, я первая предложила ему выпить... Выпили "за удачу и чтобы ни при каких обстоятельствах не сдаваться". В конце концов он приткнулся в НИИ, где зарплатишка - одни слезы, но ведь все-таки - при деле... А я? Расту! Меня сманила французская фирма, предложила сумасшедшие деньги, как я тогда считала. Через год покупаю новый "жигуль", ремонтирую квартиру. Дальше - больше: покупаю пусть и не ахти какую шикарную, но дачу. Дети, конечно, одеты-обуты и не знают, что такое сидеть "на одном хлебе и молоке", как иные из дворовых ребят. Собираюсь их везти в Анталию. Предлагаю Славе взять отпуск и вместе туда, всем семейством... И только тут соображаю - нет его со мной. Далеко. Развернулся и ушел. Молча. А я... вот дура-то...

Она не поняла до конца, что все это значит: её сверхуспехи и его прозябание где-то на задворках жизни... Ей казалось, что никаких проблем, в сущности, нет: когда-то он получал больше, чем она, теперь обстоятельства изменились. Ну и что особенного?!