Антон Леонтьев - Печать тернового венца

Комиссарша швырнула профессора на кровать и грубым тоном, играя на его нелепых страхах и немецких комплексах, отчеканила, как можно более коверкая английский язык и подчеркивая свой тяжелый акцент:

– Эдвардс, тебе не повезло! Да, очень не повезло! Обещаю, что будет больно! Очень больно!

В комнату ввалился Луиджи, Элька обратилась к нему:

– Неси инструменты.

Молодой полицейский уставился в недоумении на Эльку, затем, сообразив, подмигнул и, отдав честь, заявил:

– Так точно, госпожа штандартенфюрер!

Профессор, дрожа на кровати, спросил:

– Что за инструменты?

– Мой дедушка служил в элитных частях СС! – доложила Элька. – А бабушка – в гестапо. Ну-с, приступим к пыткам!

– К пыткам? – взвизгнул профессор. – Нет, умоляю вас, госпожа штандартенфюрер, не надо! Давайте обойдемся без пыток!

Элька мысленно принесла извинения дедушкам и бабушкам со стороны отца и матери – они, увы, все уже умерли и, конечно же, не имели отношения ни к СС, ни к гестапо. Один дед, правда, был призван в ряды вермахта и воевал на Восточном фронте, получив ранение под Сталинградом, а одна бабка, в ту пору восемнадцатилетняя красавица, была вынуждена под давлением родителей принимать ухаживания вдового нациста, ей совершенно не нравившегося, но этим причастность семьи Эльки к преступлениям Третьего рейха и ограничивалась.

– Что, Эдвардс, решил уехать в командировку, только не в мифическую, а настоящую? – спросила Элька. – Так, где щипцы? И циркулярная пила?

Луиджи услужливо подал комиссарше карандаш, взяв его с письменного стола профессора, и Элька ткнула острием в спину Эдвардса, лежавшего ничком на кровати. Профессор снова взвизгнул и всхлипнул:

– Госпожа штандартенфюрер...

– Называй меня «госпожа старший комиссар», – поправила его Элька.

– Прошу вас, не причиняйте мне вреда! – продолжил, не слушая Шрепп, Эдвардс. – Да, я хотел улететь сегодня в Рим. Мне требовалось скрыться. От вас. Но я раскаиваюсь! Не пытайте меня, у меня больной, хрупкий организм!

Элька отпустила профессора и сказала нормальным тоном:

– Итак, Эдвардс, если хотите успеть на свой рейс, расскажите все про подмену образцов плащаницы.

Профессор, воспрянув духом и убедившись, что его пытать не собираются, спросил:

– И ради этого вы устроили такой цирк?

Элька сдвинула брови, и ученый испуганно воскликнул:

– Нет, нет, не применяйте ко мне силу! Но поймите, если я расскажу вам правду, то окажусь в большой опасности! Вы знаете, что происходит сейчас в Риме? Сплошные убийства! Меня вызвали туда из статс-секретариата Ватикана!

– Я точно знаю, что вы окажетесь в еще большей опасности, если решите играть с нами в кошки-мышки, профессор, – заявила комиссарша.

Эдвардс, усевшись на кровати, спросил:

– А вы дадите честное слово, что отпустите меня и не будете применять физическую силу? Ну что же... Я с самого начала знал, что план, разработанный кардиналом Морретти, сущая авантюра.

– Что за план? – поинтересовался Луиджи.

Профессор пояснил:

– Все началось четыре года назад. Уже тогда многие из ученых-медиевистов настаивали на проведении повторного радиоуглеродного анализа, потому что не верили результатам теста, сделанного в 1988 году.

– Тогда тоже имела место манипуляция? – спросила Элька.

Помявшись, профессор с опаской взглянул на комиссаршу.

– По всей видимости, да. Я никогда не спрашивал об этом кардинала напрямую, а сам он ничего не говорил. Однако некоторые его замечания и обмолвки позволяли сделать вывод: уже тогда церковь прибегла к... к... альтернативным способам...

– Вы хотите сказать, профессор, к преступным и лживым способам? – уточнила Элька.

Эдвардс повел плечами.

– Если угодно, то можете выразиться и таким образом. Кардинала я знал давно. Он связался со мной и предложил войти в команду ученых, организующих проведение нового радиоуглеродного анализа. Я немедленно согласился. Далее я встретился с кардиналом, прилетев специально в Турин. В долгой беседе он дал мне понять, что задача моя будет заключаться в том, чтобы отыскать образцы ткани, которые как две капли воды похожи по фактуре на Туринскую плащаницу. Кардинал заявил, что они будут приложены в качестве образцов для сравнения, чтобы сделать эксперимент объективным...

– И когда вы поняли, что образцы требуются совсем с другой целью? – спросила Элька.

Облизнув сухие губы, профессор ответил:

– Примерно через полгода. Таинственность, с которой были обставлены поиски так называемых образцов для сравнения, сразу насторожила меня, а еще больше я не понимал, почему ткань должна быть похожа по структуре на плащаницу. По заданию кардинала я посетил многие европейские и американские музеи, однако все те куски ткани, которые я показал кардиналу, его не устроили. И как-то он обронил фразу: «Нет, не пойдет, они сразу заметят подмену».

– И вы пропустили это высказывание мимо ушей? – изумился Луиджи.

– Ну отчего же... – протянул Эдвардс. – Но кардинала я ни о чем не спрашивал. В конце концов, когда он убедился, что отыскать ткань, идентичную материи, из которой сделана плащаница, да к тому же чей возраст – семьсот-восемьсот лет (а это, повторяю, было обязательным условием), чрезвычайно сложно, вернее, нереально, появилась мысль, что образцы для анализа должны расщепляться на волокна...

– Так бы удалось скрыть то, что под видом образца плащаницы подсовывается нечто иное, – заметила Элька. – Как же Брамс был прав!

Профессор Эдвардс замолчал. Немецкая комиссарша нависла над ним:

– Ну, чего примолкли, господин ученый? Где вы отыскали подходящие образцы? И когда узнали правду, став таким образом сообщником кардинала Морретти?

– Что касается вашего последнего вопроса, – с достоинством ответил Эдвардс, – то примерно через год после того, как получил задание. Все те образцы, что я доставлял кардиналу, его высокопреосвященство сравнивал с фотографиями плащаницы. И как-то я спросил его, отчего ему требуется максимальная схожесть. Он попытался выкрутиться, заверяя меня, что в ином случае ученые, проводящие анализ, еще до получения результатов поймут, какой кусок вырезан из плащаницы, потому что рисунок и цвет плащаницы – уникальны. Но кардинал никак не мог объяснить, отчего возраст похожих образцов должен быть семьсот-восемьсот лет. И ему пришлось выложить мне правду: на него возложена миссия по фальсификации передаваемых на исследование кусков материи. Кардинал взял с меня клятву хранить молчание...

– Которую вы только что нарушили! – заявил Луиджи, и профессор заметил:

– Кардинал Морретти умер, значит, мои обязательства перед ним утратили силу.

– Кто возложил на него миссию по фальсификации образцов? – спросила Элька.

Профессор замялся.

– Этого я в самом деле не знаю. Кардинал не называл никаких имен, но у меня создалось впечатление, что он уважает и боится того человека, что тот занимает отнюдь не последнюю ступень в ватиканской иерархии.

– Плёгер! – уверенно заявила Элька Шрепп. – Ганс-Петер Плёгер.

– Кардинал пообещал, – продолжал Эдвардс, – что в случае успеха я получу должность в одном из университетов по моему выбору, крупную денежную сумму, а также ежемесячную ренту в размере... Ну, в общем, это неважно!

Элька с отвращением посмотрела на ученого:

– И этого хватило, чтобы вы пошли на подлог? И согласились принять участие в заговоре? А как же ваши принципы?

– При чем здесь принципы? – устало откликнулся Эдвардс. – У меня семья – жена, дети, я работал в Британском музее на низкооплачиваемой должности без карьерных перспектив. А за кардиналом стоял Ватикан, обладающий поистине неисчерпаемыми ресурсами. И кардинал пригрозил мне, что если я откажусь помогать, то не только потеряю работу, но и... и жизнь!

– Он угрожал вам? – выпалил Луиджи.

Элька заметила:

– Думается, вы, профессор, валите теперь все грехи на покойного кардинала. Оправдаться он не может, поэтому вы пытаетесь обелить себя. Стоит ли понимать, что после того, как вы вошли в долю...

– Что за выражения? – вскинулся Эдвардс. Но Элька невозмутимо продолжила:

– Значит, вы вошли в долю и приложили все усилия для того, чтобы найти подходящие образцы? Понятно, отчего им должно было быть семьсот или восемьсот лет: тогда результаты второй радиоуглеродной экспертизы совпадали бы с результатами первой. Было бы доказано: плащаница – средневековая подделка, а тем самым нейтрализованы доводы о том, что Иисус не умер на кресте!

– Вы – умная женщина! – признал профессор Эдвардс. – Я тоже пришел к подобному выводу. И принялся за поиски. Но таких материалов в количестве, необходимом для проведения анализа, просто не было! Найти что-то для девяти лабораторий, как было изначально предусмотрено, не представлялось возможным!