Дмитрий Вересов - Черный ворон (Черный ворон - 1)

А Таня все выворачивала себе мозги набекрень, мучительно, гадала, как поступить. Может, и простила бы. Подошел бы и сказал: мол, спьяну. Нет. Со зла. Знала кошка, чью мышку съела. Такое не прощают.

Никитину высотку нашли без труда - она одиноко торчала длинным пальцем в небо на фоне зеленых насаждений. Если со вчерашнего дня планы не претерпели изменений, он должен быть здесь. И один. Согласно сценарию, в начале четвертого за ним должны заехать Ада с дядей Кокой, чтобы препроводить любимое чадушко прямо в ЗАГС и сдать непосредственно на руки новому его семейству. Придумка, надо сказать, не блестящая, но в данной ситуации оказалась очень кстати. В Танином распоряжении около часа. Хватит с лихвой.

Поднимаясь в лифте на одиннадцатый этаж, она собралась, успокоилась, сосредоточилась.

- Кто? - услышала она за дверью настороженный голос брата, "соединила нос с грудью" и ответила бархатистым Адиным голосом:

- Открывай, сынуля. Я тебе сладенького привезла.

Он открыл дверь - и был встречен прицельным пинком в пах, отбросившим его к дальней стене прихожей.

- Т-с-с, - на всякий случай предупредила Таня. Никита поднял голову, опалив сестру ненавидящим взглядом, и начал распрямляться. Не дожидаясь, когда он закончит движение, Таня широким балетным прыжком подлетела к нему и ударила так, как учил Джабрайл - двумя руками одновременно, по симметричным точкам над ушами...

Он пришел в себя от хлестких шлепков по щекам. Прямо над ним, щекоча рыжими кудрями, нависало знакомое лицо. Он дернулся, намереваясь оттолкнуть от себя это страшное лицо, но не смог даже пошевельнуться - вытянутые руки, связанные над головой, были накрепко прикручены к массивной дверной ручке, а раздвинутые ноги - одна к батарее, другая к нижней планке шведской стенки, которую Юра установил для поддержания формы. Хотел плюнуть, но обнаружил, что рот забит какой-то тряпкой и плотно заклеен пластырем.

- Для твоей же пользы, - словно прочитав его ощущения, заметила Таня. - А то начнешь орать, соседи милицию вызовут, придется им разъяснить кое-что. И не дрыгайся, только больнее будет. - Таня постепенно входила в раж.

Она выпрямилась, взяла что-то с подоконника.

- Вот. Не обессудь, что раньше времени распаковала. Буду знакомить тебя с принципами действия.

Остановиться уже не могла.

Никита прищурил глаза и с тоской увидел в ее руках новенький немецкий миксер, включенный в сеть.

- Эта вот насадочка предназначена для взбивания крема, - деловым тоном продолжила она и нажала на кнопочку. Угрожающе заурчал мотор. Никита судорожно выгнулся. - Ну-ну, не дергайся, я же еще не начала. Расслабься и постарайся получить удовольствие. Легкий массажик для разогрева. Кровь теплыми толчками приливает к коже...

Она наклонилась и без нажима провела бешено вращающимся венчиком по голой тощей груди, оставляя розовый след. Никита застонал. Она нажала посильнее. Его глаза округлились.

- Такие вот дела, братка,- приговаривала между делом Таня. - Записку я твою прочла - и про срочный отъезд к любимой невесте, и адрес ЗАГСА запомнила, и время. Про "завтра" ты, конечно, ловко ввернул - с понтом, что вчера отъехал, до инцидента. Красиво обставился. Одного только не учел...

Она взболтала венчиком его уши, немедленно налившиеся малиновым жаром, выключила миксер и поднялась.

- А вот этим ковыряльником прокручивают тесто, - сказала она, прилаживая в гнездо миксера неприятного вида кривую железку. - Но мы им в других отверстиях покрутим. Потом овощерезку попробуем. В режиме яйцерезки... - Никита ревел. Ей было мерзко, будто увидела Севочку обкаканного. Его пришпиленное тело ходило ходуном. - Не хочется? А мне как хочется - не передать. Но не буду, - впервые ее голос зазвучал с искренней ненавистью. - А знаешь, почему не буду? Потому что не хочется из-за такой мрази, как ты, под суд идти, руки об тебя, клопа вонючего, марать не хочется... - Она понизила голос, слова пошли медленные, весомые: - Радости тебе от хозяйства твоего немного будет. Одно горе, помяни мое слово. Пожалеешь еще, что я его сегодня на фарш не перевела.

Она отложила миксер и взяла в руки большие портновские ножницы,

- Про Самсона и Далилу помнишь? Как она ему волосы отрезала, и он сразу силу потерял. Вот и тебе - модельную стрижку на память. Под глобус... Башкой-то не верти, порежу... Жаль, нет времени полную красоту навести, я так, начерно, она простригла широкую полосу от лба до середины затылка, сдула обрезанные густые светло-русые пряди и принялась за левую сторону головы. - Ну все, хватит с тебя, все равно теперь, чтобы заровнять, всю головку налысо обрить придется. Будь здоров, кровосмеситель, с законным тебя браком. Развязывать, на всякий случай, воздержусь, а дверь открытой оставлю. Ада придет - освободит. Что ей, Пловцу, всем прочим врать, сам придумаешь, не мне тебя учить... Извини, но свадьбу посетить не смогу - дела...

Оглянулась и залилась в хохоте. Никита валялся в собственной луже.

До метро она доехала на троллейбусе, а оттуда позвонила Архимеду.

- Арик, хорошо, что застала. Я приеду. Можно?.. Записываю адрес.

Следующая неделя выдалась хлопотной. Узнав через Алевтину координаты ереванского слесаря-гинеколога, она скоренько слетала к нему на переговоры. Гонорары доктор Фалджян брал кавказские, основательные, а тут еще пришлось предложить доплату за внеочередность - у доктора все места были расписаны на полгода вперед. Да и то он кобенился, не хотел, и только вскользь упомянутые Таней фамилии авторитетных земляков Амбруаза Гургеновича, знакомых ей по шеровскому ранчо, убедили. Потом пришлось в темпе лететь в Ленинград. Из аэропорта Таня успела на полчасика заскочить домой, где, по счастью, никого еще не было, собрала чемодан и тут же отъехала к Алевтине, оставив родным короткую записку. У Алевтины она прожила несколько дней, забрала причитающиеся ей за год работы комиссионные, смоталась к Маше Краузе и по-быстрому, невыгодно, реализовала почти все имущество, нажитое совместно с Генералом, включая и памятный браслетик с топазами. Из ремонта она выйдет практически голяком. Но главное ее богатство останется при ней. Голова. Остальное приложится.

В клинике доктора Фалджяна Таня провела две с половиной недели, малоприятных не столько медицинскими обстоятельствами, сколько сенсорным голодом - облупившиеся белые стены внутри и снаружи, унылый дворик с темными кипарисами и чахлым розовым бордюром, занудный однообразный режим, хриплый телевизор, показывающий только бледные тени, соседки - скорбные армянские девы, с их покаянными придыханиями и толстыми свежевыбритыми ногами. От такой тоски Таня готова была волком выть и при первой же возможности убежала в высокогорный молодежный лагерь "Звартноц". Лишь на третий вечер, немного напитавшись ощущениями, она нашла в себе силы позвонить в Ленинград.

- Куда ты пропала? - с непривычным напряжением спросила Ада.

- Дела, - сказала Таня. - Возникли срочные дела, я же написала. Даже на Никиткину свадьбу не смогла...

- А свадьбы не было,- с какой-то странной интонацией сказала Ада.

- Что так?

- Пришлось отложить. Пока Никита не поправится.

- Что с ним?

- В самый день свадьбы, хулиганы... изверги! Ворвались в квартиру, связали, избили, еще и волосы все состригли.

- Господи, какой ужас! Их поймали?

- Какое там! Он и примет-то никаких назвать не может. Четверо мордоворотов с черными шарфами на рожах. Кроме него их никто не видел. Или боятся говорить... А тут еще и Павел твой разбился...

- Как ты сказала? Повтори.

- В экспедиции. Машина в пропасть упала. Остальные погибли, а он успел выскочить, но сильно разбился. Сейчас в Душанбе, в больнице.

- В какой? Погоди, я ручку достану...

- Зачем ручку?

- Адрес записать. Я вылетаю к нему. Ада попеняла, что Никита сестру не заботит, и попросила перезвонить через часик, а Таня быстренько наменяла в почтовом окошке еще стопочку пятиалтынных и позвонила Черновым - сначала домой, где никто не взял трубку, потом на дачу. Поговорив с присмиревшей от лавины семейных катастроф Лидией Тарасовной, она присела на лавочку рядом с одиноким междугородним таксофоном, достала пачку "Арин-Берд" и задумалась, пуская сизый дым в черное южное небо...

Что есть любовь? Изысканная приправа, призванная одухотворить и драматизировать простой, как мычание, акт спаривания человеческих самцов и самок, или вполне самостоятельное, самоценное блюдо на пиру жизни? Биологический инстинкт, культурное условие, привитое средой, или что-то иное? Что? Дальше мысли не шли... Правильно определиться Тане было теперь нелегко как и вообще думать о любви. А Павел стал таким недосягаемым. Но если и его потеряет - это будет крах.

Отвлеченные рассуждения Таню не особенно увлекали, но очень хотелось понять саму себя... Хорошо, что между столицами союзных республик есть прямое авиационное сообщение. И она, хватаясь за последнюю надежду, как за соломинку, полетела навстречу тому, что быть должно...