Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

оглядываясь через плечо убедиться, иду ли я следом. Дождь поутих, и тишина стоит оглушительная. Я вдруг понимаю, что еще никогда не покидала город. Никогда в жизни не попадала в настолько тихое место. Ни тебе гула машин, ни далекого воя сирен. Здесь настолько тихо, что жуть берет. Только наши шаги и шепоток дождя…

– Когда нет облаков, на небе видны все звезды сразу, – гордо докладывает Том, отпирая входную дверь. Я следую за ним внутрь. – Сейчас я жалею, что мы никогда по-настоящему не жили здесь. Оливия терпеть не могла этот дом: говорила, слишком скучно. Всего денек-другой, и ей всякий раз было невтерпеж вернуться в город.

Я опять пытаюсь что‑то сказать, но Том обрывает меня:

– Ох уж эти нынешние дети, верно? Даешь им все, а они только просят добавки…

Он включает свет, и помещение наполняется теплым сиянием. Это прекрасный дом с большой открытой гостиной; за арочным дверным проемом открывается длинный холл с винтовой лестницей, ведущей на второй этаж. Все отделано полированным деревом теплых тонов, как, в общем, и следовало ожидать. Пахнет пылью и немного сыростью; дом долго стоял необитаемым.

– Жаклин… – наконец начинаю я. Мой голос отдается зловещим эхо. – По телефону она говорила, что должна мне что‑то рассказать. Вроде это касается Оливии.

Том опускает голову. Трет глаза и сжимает пальцами переносицу, а у меня замирает сердце.

– Да нечего рассказывать. К сожалению, никаких подвижек. Просто Джеки знала, что это должно тебя убедить, если прочие резоны окажутся тщетны.

Плохое предчувствие, которое уже давно свербит в моей груди, вновь дает о себе знать.

– С ней все в порядке?

– Да не совсем… – признается Том Шоу, устремляя на меня тяжелый взгляд. – Видишь ли, в прошлом у нее бывали эмоциональные проблемы. Большую часть времени состояние казалось стабильным, но потом, после пропажи Оливии, все быстро пошло на спад. И ей вновь пришлось начать принимать медикаменты.

– Медикаменты? – едва могу выдавить я, думая об элегантной, ухоженной, миниатюрной женщине, которая обнимала меня так, словно я была ее собственной дочерью. Какая‑то бессмыслица.

– У нее случаются серьезные приступы. Но мне хочется, чтобы это не бросалось в глаза. Вокруг нас и так полно журналистов, а если об этом станет известно, можешь себе представить шумиху. Стервятники…

Я тупо хлопаю глазами, все еще ничего не понимая.

– Они запросто дошли бы до того, чтобы обвинить ее в похищении собственной дочери, – продолжает Том, не просто обращаясь ко мне, а расстреливая словами в упор. – Заклеймили бы сумасшедшей. Обозвали бы токсикоманкой. В общем, я буду крайне признателен, если ты сможешь удержать то, что сейчас услышала, при себе, хорошо?

Я как‑то в толк не возьму, чего он от меня ожидает. Как, по его мнению, я могу поступить с этими ценными сведениями? Продать какому‑нибудь папарацци?

– Я знаю, вы стали близки.

Вряд ли это можно назвать сближением. Всего однажды Жаклин заезжала за мной, когда мне больше некому было позвонить.

– Не особо, – с сомнением говорю я.

– Очень жаль. Могу только представить, как тебе тяжело сейчас, даже если сбросить со счетов проблемы моей жены.

Меня снова пробирает дрожь. Заметив это, Том испускает долгий вздох.

– Уф-ф, совсем ведь из головы вылетело! Я тут болтаю без умолку, а ты мерзнешь. Давай я принесу тебе, во что переодеться.

Пока Том провожает меня до ванной, я сжимаю челюсти, чтобы зубы не стучали. По дороге замечаю, что и в этом доме со стен все снято. Бедняжка Жаклин…

Закрыв дверь и убедившись, что задвижка повернута, я вытираю волосы полотенцем и переодеваюсь в огромный пушистый халат из гардероба Жаклин.

Выжав носки, оставляю их на краю ванны, рядом с отвратительной, подтекающей грудой из джинсов и свитшота, а после втискиваю босые ноги в холодные, влажные кожаные ботинки. Достав из карманов размокшей куртки телефон и нож, я рассовываю их по голенищам, плотно прижав к ноге.

Снаружи меня ждет Том Шоу с бокалом в каждой руке, наполовину полным ароматной янтарной жидкости.

– Я решил, тебе не помешает согреться.

Одного только запаха достаточно, чтобы отогреть мои сжавшиеся, задубевшие внутренности, но я качаю головой:

– Нет, не нужно. Спасибо.

– Ты – отнюдь не трезвенница, как мне известно. И мы оба заслуживаем пропустить по глоточку.

Улыбка на лице Тома чуть перетянута. Он не любит, когда ему говорят «нет». Внезапно я со всей остротой осознаю тот факт, что на мне – только халат его жены, а под ним я совершенно голая, не считая трусов.

Он заливает в себя приличное количество янтарной жидкости. Я делаю крошечный глоток, но и он прожигает нутро, заставляя фыркнуть.

– Так чем она больна? – вырывается у меня. – Жаклин.

Этот вопрос, кажется, ненадолго ставит Тома в тупик, но затем он берет себя в руки.

– Я же только что рассказал. Ты уж с ней, пожалуйста, поосторожней…

– А что значат эти «приступы»? Вы не вдавались в подробности.

– Не обижайся, но мне неловко обсуждать их с тобой.

– Если ей плохо, я могла бы посидеть с ней немного, пообщаться, – предлагаю я. – Не буду ей надоедать, просто хочу убедиться, что с ней все в порядке.

– Джеки приняла свои таблетки и теперь спит.

– Вы накачали ее лекарствами… – Это не вопрос. – Так вы привыкли решать все проблемы, я угадала? Если кто‑то ведет себя не так, как вам хочется, дайте ему таблетку – и дело с концом.

– Честно говоря, твое мнение меня мало интересует, – холодно цедит Том.

– Тогда зачем вы вообще привезли меня сюда? Просто отправьте обратно, высадите где‑нибудь на обочине.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд с непроницаемым, не поддающимся прочтению лицом. После сокрушенно качает головой.

– Ладно, – говорит Том Шоу. – Будь по-твоему. Если уж ты настаиваешь, я позволю тебе ее увидеть, но учти: Жаклин наконец‑то сумела уснуть, так что постарайся зря ее не беспокоить.

Я следую за ним к двери в самом конце холла.

– Знаешь, о чем я жалею? – вдруг спрашивает Том, приоткрывая эту дверь. За его плечом я вижу одну только темноту. – Жалею, что втянул тебя во все это с самого начала. Понадеялся, что ты сможешь хоть как‑то продвинуть вперед мои поиски дочери. Но все, что ты сделала, – это сломала мне отношения с женой.

Я с трудом сдерживаю язвительные слова, пляшущие на кончике языка.

– И знаешь, о чем я еще жалею? О том, что вообще удочерял ее. Глупо было надеяться, что из Оливии вырастет что‑то путное. Я имею в виду, только посмотрите на ее мать!

– Ах