Ольга Степнова - Домик с крокодилами

Ознакомительный фрагмент

Лавка послушно запрыгала по зелёной травке.

О таком контакте я мечтать не мог! Я решил закрепить успех и усложнить задачу.

– А теперь прыжки в стороны с приседаниями!

Лавка запрыгала с приседаниями, чем очень меня удивила.

– А теперь вот так! – Я показал несколько отжиманий.

Лавка задумалась, но неумело отжалась, показав подошвы маленьких кед.

– Молодец!!! – не веря своему счастью, заорал я. – А теперь, уважаемая скамейка, будьте добры, сделайте вот так! – Подпрыгивая, я стал боксировать воздух. Чтобы сделать это упражнение, нужно было встать на ноги. Лавка опять задумалась.

– Раз! Два! – прыгал я, хотя ноги после вчерашней драки нестерпимо болели. – Хоп! Хоп! – пытался заразить я Прохора своим спортивным задором.

Лавка вдруг издала неприличный звук и спросила:

– В туалет можно?

Я растерялся.

Он пытается меня обдурить и удрать с тренировки, или у парня действительно проблемы с пищеварением? В любом случае, не отпустить его я не мог.

– Иди, – махнул я рукой. – Только панцирь сними, а то на унитазе не поместишься.

Прохор выскочил из-под лавочки и побежал в дом.

Я сел на «панцирь» и мысленно закурил, Я давно избавился от этой вредной привычки, поэтому курить позволял себе только в фантазиях. Такими темпами я пацана ничему не обучу. Чего доброго он ещё по дому вздумает ходить под лавочкой.

Если честно, я не думал, что Прохор вернётся, но минут через пять он прибежал. Увидев, что лавка занята, пацан метнулся к кустам.

– Стоять! – заорал я, вскакивая.

Он замер, втянув голову в плечи.

– Не мужски это – жить под лавочкой, – как можно мягче объяснил я ему.

– А что по мужски?! Морды бить и насиловать?!

– Да кого я насилую, идиот?! – не сдержался я. – Где?! Куда?! – От ярости меня затрясло и, кажется, я не очень этично сформулировал последний вопрос…

– Всех! Везде! Вас весь город боится, я по телику видел!

– Ну, раз меня весь город боится, то и тебя будут бояться! Я научу тебя жить без страха!

– Правда?.. – Он первый раз посмотрел мне в глаза. – Правда, меня будут бояться?!

– Уважать точно будут. Но для этого нужно перестать от меня бегать и начать тренировки.

– Хорошо, – вдруг сказал Прохор. – Я буду тебя слушаться. Только ты должен честно отвечать на мои вопросы.

– Какие?

– Что такое секс?

– Это остров в мировом океане, – не моргнув, соврал я. – Но тебе туда ещё рано.

– Ясно, – кивнул Прохор и вдруг быстро разделся до трусов.

– Ты чего? – удивился я. Мальчик умел ставить в тупик.

– Ты же того… плавать меня будешь учить?

– Плавать, так плавать! – У меня отлегло от сердца. – Только не в этой стоячей луже, – кивнул я на бассейн и, подхватив его одежонку, направился к лестнице, ведущей к личному пляжу Громовых.

Прохор пошёл за мной, осторожно соблюдая дистанцию.

Пляж оказался огромным, с чистым, мелким раскалённым песком.

Я разделся и с разбегу плюхнулся в тёплую прозрачную воду, предоставив Прохору самому решать, следовать за мной, или нет.

Он помаялся на берегу и всё же повторил мой манёвр. Упав в воду с разбегу, Прохор, судя по пузырям на поверхности, немедленно начал тонуть. Я схватил его за подмышки, вытащил и хорошенько встряхнул.

– Как водичка? – поинтересовался я.

– Как всегда, ни хрена не держит, – пробормотал Прохор, отплёвываясь.

Я хотел сказать, что выражение «ни хрена» не украшает десятилетнего мальчика, но передумал. В его случае за грубость и невоспитанность нужно только хвалить.

– С водой надо подружиться, – пояснил я и показал пару нехитрых приёмов, как удержаться на воде.

Через полчаса мальчишка довольно сносно плавал на мелководье. Он позволял поддерживать его за подбородок и исправно сучил ногами, не давая себе пойти на дно.

– Молодец! – похвалил я. – Видишь, как иногда полезно вылезать из-под лавочки!

Он вышел на берег уставший, но очень довольный. Плюхнулся на песок, подставив солнцу худую бледную спину, на которой лопатки торчали как крылышки. Я лёг рядом, ощутив к пацану какое-то незнакомое, трогательное чувство жалости и желания защитить.

– Ты умеешь строить песочные замки? – поддавшись порыву, спросил я, хотя сам никогда ничего из песка не строил, считая это занятие слюнтяйством и пустой тратой времени.

– А чего их строить-то? Всё равно развалятся через пять минут.

Я одобрительно похлопал его по плечу. Он весь сжался, но в ответ тоже похлопал меня по бицепсу. Потом совсем осмелел и начал щупать мои мышцы на руках, на ногах, на груди…

– А я совсем даже не в туалет ходил, – признался он.

– А куда?

– Я сбежать хотел. На чердак.

– А чего не сбежал?

– На чердаке спят летучие мыши. Я выбирал, выбирал между тобой и мышами, и…

– Выбрал меня?

– Да.

– Что ж, выбор не в мою пользу. Выходит, безобидные твари страшнее меня?

– Выходит так.

Я швырнул в него горсть песка. Он хихикнул и тоже швырнул – не очень уверенно, исподтишка. Через минуту мы катались возле воды, сцепившись в шутливой драке. Прохор от души дубасил меня кулаками, а я, стиснув зубы от боли, так как вчерашние ссадины и кровоподтёки болели, поздравлял себя с первым успехом.

Наконец, Прохор устал.

– К завтрашнему дню я не разучусь плавать? – поинтересовался он, присаживаясь рядом со мной.

– Я думаю, нет. Все, кого я учил плавать, плавают до сих пор.

– Здорово! А летучие мыши кусаются?

– Не знаю. Надо проверить.

– Ка-а-ак?!

– Залезем на чердак, и ты посадишь на меня летучую мышь. Если она меня цапнет, значит, кусается.

– И ты не боишься?! – От удивления у него очки съехали на кончик носа.

– Нет. Я ничего не боюсь, кроме голода.

– И когда маленький был, тоже ничего кроме голода не боялся?

– Ну, нет, когда я был маленький, я боялся толстых тёток, котлет с мухами, кнопок в лифте, тапочек в ванной, похоронных процессий, портретов полководцев, учебников анатомии, аквариумных рыбок и автоответчика, – сказал я чистую правду.

– И после этого ты называешь меня трусом?!

– Да. Потому что сам хорошо знаю, что такое бояться каждого колебания воздуха.

– И плавать ты не умел?

– В твоём возрасте я умел только играть на скрипке, – опять сказал я чистую правду.

– Вот ни фига себе! А я на контрабасе играю! Вернее, играл. После того, как я переболел ветрянкой, я забыл, как на нём играть.

Я заржал. История с контрабасом и ветрянкой мне понравилась.

– А кто тебя всему научил? – спросил Прохор.

– Улица.

– Улица научить не может, ей за это не платят.

– Значит, сам научился. Мне надоело быть вечно битым, и я начал давать сдачи.

– Здорово. А про секс ты мне всё наврал. Это не остров, это болезнь. Ей Настя болеет, сестра моя.

– Я никогда не вру. Это Настя врёт.

– Когда можно посадить на тебя летучую мышь?

– В любое удобное для тебя время.

– Ура! – Он постучал меня кулаком по плечу.

– Ура! – откликнулся я.

Мы ещё раз искупались, снова помутузили друг друга на песке и легли загорать.

«Не работа, а удовольствие», – подумалось мне.

– Прося! – послышался крик кухарки. – Обедать, а потом с папой гулять!

– Я пошёл, – вскочил Прохор. – Папка обещал меня в дельфинарий свозить!

Он побежал к Марии, а я вдруг почувствовал лёгкий укол ревности. Какой бы близкий контакт я не установил с мальчишкой, он никогда не бросится ко мне так, как бросился «гулять с папкой».

– Глеб! – вдруг окликнул меня с лестницы Прохор.

– Что?! – обернулся я.

– Ты парень что надо!

– А я что тебе говорил?!

Он убежал, а я пошёл плавать – бесконечно долго и бесконечно далеко.

Удовольствие, а не работа, думалось мне, и я тосковал, тосковал по Элке и по своей прошлой жизни, где я был простым учителем, а она амбициозной журналисткой, где мы пили кофе на тесной кухне, спали под одним одеялом, насмерть ссорились и бурно мирились, мечтали о будущем и вместе гуляли собаку…

«Элка! – мысленно звал я ту, прежнюю Элку, – незазнавшуюся, незабронзоввшую Беду. И куда всё ушло, куда пропало? Кофе, тесная кухня, общее одеяло, прогулки с собакой?!

Неужели слава и деньги способны лишить всех этих счастливых маленьких радостей? Почему для её бешеной славы не подходит наш старый диван? Почему её деньги не дают нам болтать вечерами на кухне и сидеть подолгу в обнимку?

Почему её успех заставляет меня быть фальшивым, лживым, приглаженным, пресным и безупречно одетым?!

Почему я не могу говорить, что хочу, ругаться и ржать, когда захочу?! Почему…

Любовь уходит, когда заканчивается свобода.

Я не ревную Беду ни к деньгам, ни к славе, ни к успеху, ни к её сумасшедшим поклонникам. Просто я мечтаю хоть одним глазком взглянуть на ту прежнюю Элку – весёлую, бесшабашную, плюющую на все условности, свободную как ветер в поле, в простых джинсах и без бриллиантов на каждом втором сантиметре тела.

Я хочу, чтобы та Элка меня любила, и мы шли, взявшись за руки, неизвестно куда…