Хеннинг Манкелль - Перед заморозками

Хокан Хольмберг появился вновь. В руках у него была древняя учетная книга. Он поискал нужную страницу.

— 12 июня. Господин Люкас оставил два ключа. Дубликаты ему нужны были самое позднее 25-го. Это очень короткий срок — у меня всегда много работы. Но он очень щедро заплатил. Мне тоже нужны деньги — и кузница должна работать, и я не хочу лишиться возможности раз в год съездить отдохнуть.

— Он оставил адрес?

— Нет.

— Телефон?

Хокан Хольмберг протянул ему журнал. Стефан набрал написанный там номер. Послушал и нажал кнопку.

— Цветочный магазин в Бьерреде, — сказал он. — Сделаем допущение, что господин Люкас никакого отношения к нему не имеет. А что было потом?

Хокан Хольмберг начал листать страницы.

— Я веду учетную книгу, как корабельный журнал, — сказал он. — Кузница, конечно, не корабль, но все же. Постукиваешь по наковальне — можно представить, что работает корабельный двигатель. Двадцать пятого июня он забрал ключи и ушел.

— Как он заплатил?

— Наличными.

— Ты ему выписал квитанцию?

— Никакой квитанции. Она ему была не нужна. Только для моей собственной бухгалтерии. У меня есть правило — исправно платить налоги. Хотя именно такая ситуация идеальна, чтобы их не платить.

— Опиши его.

— Высокий, светловолосый, немного лысеет со лба. Очень и очень любезен. Когда он оставлял ключи, на нем был костюм, когда забирал — тоже костюм, но другой.

— Как он сюда приехал?

— Мне из кузницы улица не видна. Могу предположить, что на машине.

— А как он разговаривал?

— С акцентом.

— Каким?

— Каким-то скандинавским. Точно не финским, вряд ли исландским. Остаются датский и норвежский.

— А почему ты считаешь, что не исландский? Финский — понятно, финский ни с чем не спутаешь, но исландский? Я, по-моему, даже и не слышал никогда исландского акцента.

— А я слышал. У меня есть запись замечательного исландского актера, Питура Эйнарсона, он читает исландские саги в подлиннике.

— Что-то еще можешь сказать об этом человеке?

— Пожалуй, ничего.

— Он сказал, что это ключи от церкви?

— Он сказал, что они от подвала в замке.

— В каком замке?

Хокан Хольмберг нахмурился и усиленно задымил своей трубкой.

— По-моему, он назвал, в каком. Но я забыл. Пытаюсь вспомнить.

Они подождали немного. Хокан покачал головой.

— Случайно, не Раннесхольм?

— Совершенно верно. Бывший винокуренный завод в Раннесхольме. Теперь я вспомнил. Именно так он и сказал.

Стефан Линдман вдруг заторопился. Он одним глотком допил кофе и поднялся.

— Большое спасибо, — сказал он. — Очень ценные показания.

— Если работаешь с ключами, жизнь не может быть бессодержательной, — улыбнулся Хокан Хольмберг. — Запирать и отпирать — это и есть предназначение человека на земле. Вся человеческая история озвучена звяканьем ключей. Каждый ключ, каждый замок имеет свою повесть. И вот теперь — еще одна.

Он проводил их до дороги.

— Кто такой Вергилий? — спросила Линда.

— Проводник Данте, — ответил Хокан. — И сам тоже великий поэт.

Он приподнял на прощанье свою драную шляпу и исчез. Они сели в машину.

— Чаще всего приходится нам иметь дело с людьми напуганными, потрясенными, рассерженными, — сказал Стефан. — Но бывают и исключения. Светлые пятна. Как этот парень, к примеру. Я его забираю в свой архив. Я коллекционирую людей, которых мне будет приятно вспомнить в старости.

Они выехали из Шёбу. На выезде Линда увидела маленькую гостиницу и прыснула. Он посмотрел на нее, но ничего не спросил. Зазвонил его мобильник. Он ответил, послушал, нажал кнопку отбоя и прибавил скорость.

— Твой отец говорил с Анитой Тадеман. Очевидно, выяснилось что-то важное.

— Наверное, лучше, если ты не будешь говорить, что я была с тобой, — сказала Линда. — Он рассчитывал, что я займусь другим.

— Чем?

— Буду с Анной.

— Успеешь и это.

Он высадил ее в центре Истада. Когда Анна открыла ей дверь, она сразу поняла — что-то случилось. В глазах у Анны стояли слезы.

— Зебра исчезла, — сказала она. — Мальчик кричал так, что все соседи сбежались. Он был дома один. А Зебра исчезла.

У Линды перехватило дыхание. Страх поразил ее, как приступ боли. Она понимала, она знала, что произошло, она поняла это сразу, но не хотела понимать.

Она посмотрела Анне в глаза и прочитала в них свой собственный страх.

42

Она отлично понимала — Зебра никогда не оставила бы ребенка одного, ни по небрежности, ни по забывчивости. Значит, что-то случилось. Но что? Что-то такое было, какая-то мысль, какая-то связь, но она не могла ее ухватить. То, о чем говорил отец — всегда ищи связь.

Поскольку Анна была еще в большей растерянности, чем она сама, Линда взяла инициативу в свои руки. Она усадила Анну за стол в кухне и велела ей рассказать все подробно. И хотя та говорила довольно бессвязно, Линде не потребовалось много времени, чтобы понять, что произошло.

Соседка, к которой Зебра иногда обращалась с просьбой посидеть немного с ребенком, услышала через стенку, что ребенок плачет необычно долго. Она позвонила Зебре — никто не брал трубку. Потом она позвонила в дверь, правда, только один раз, потому что была уже уверена, что Зебры нет дома. У нее был запасной ключ. Она открыла квартиру и увидела, что ребенок один. Он перестал плакать в ту же секунду, как ее увидел.

Эта соседка, по имени Айна Русберг, ничего необычного в квартире не заметила. Как всегда, было не особенно тщательно прибрано, но не настолько, чтобы замечался какой-то особенный кавардак. Именно это слово соседка и употребила — «кавардак». Айна Русберг позвонила одной из Зебриных кузин, Тичке, но той тоже не было дома, потом Анне. У них с Зеброй была такая договоренность — сначала Тичке, потом Анне.

— Когда все это было?

— Два часа тому назад.

— Айна Русберг больше не звонила?

— Я ей звонила. Зебры все еще нет.

Линда лихорадочно размышляла. Лучше всего было бы поговорить с отцом, но она знала, что он скажет — рано. Два часа — слишком мало. Почти наверняка есть объяснение. Но с чего бы Зебре исчезать?

— Поехали туда, — сказала она. — Я хочу посмотреть квартиру.

Анна не возражала. Через десять минут Айна Русберг открыла им Зебрину квартиру.

— Куда она могла деться? — спросила соседка взволнованно. — Это на нее не похоже. Никакая мать не оставит так ребенка. А что бы было, если бы я его не услышала?

— Она наверняка скоро объявится, — сказала Линда. — Было бы очень хорошо, если бы вы пока взяли ребенка к себе.

— Ясное дело, — сказал Анна и ушла.

Войдя в квартиру, Линда почувствовала странный запах. Сердце словно бы сжала ледяная рука — случилось что-то очень серьезное. Зебра не ушла из дому добровольно.

— Ты чувствуешь запах? — спросила Линда.

Анна покачала головой.

— Резкий, похоже на уксус?

— Я не чувствую.

Линда села в кухне, Анна — в гостиной. Сквозь неплотно закрытую дверь Линда видела, как та беспокойно пощипывает руки. Линда попыталась призвать на помощь логику. Она подошла к окну и посмотрела на улицу. Попробовала представить себе Зебру — как она выходит из подъезда. Куда она идет — направо? Налево? Одна или с кем-то? Линда посмотрела на табачный магазинчик напротив — в дверях стоял здоровенный продавец и курил. Подошел покупатель, они зашли вместе ним внутрь и через минуту вышли снова. Попытаться стоит.

Анна неподвижно сидела на диване. Линда потрепала ее по руке.

— Зебра вернется, — сказала она. — Скорее всего, с ней все в порядке. Я только спущусь вниз на секунду и сейчас же приду.

Объявление на кассовом аппарате свидетельствовало о том, что Яссар очень рад каждому покупателю. Линда купила жвачку.

— Здесь живет одна девушка напротив, Зебра, вы ее не знаете?

— Зебра? Конечно, знаю. Я всегда что-нибудь дарю ее мальчонке.

— А сегодня вы ее видели?

Он тут же ответил, не усомнившись ни на секунду:

— Часа три назад. Часов в десять, я думаю. У меня как раз флаг сдуло. Не понимаю, как может сдуть ветром флаг, если никакого ветра нет…

— Она была одна? — прервала его Линда.

— Нет, с мужчиной.

У Линды забилось сердце.

— Вы его раньше с ней видели?

Яссар вдруг насторожился. И вместо ответа спросил сам:

— А почему вы спрашиваете? Вы кто?

— Вы наверняка меня видели. Я ее подруга.

— А почему вы спрашиваете?

— Мне надо знать.

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось. Вы его раньше видели?

— Нет. У него маленькая серая машина. Сам высокий. Я потом подумал — с чего это Зебра так к нему жмется?

— Что вы имеете в виду?

— Я же говорю — жмется. Она просто прилипла к нему. Как будто сама не может идти.