Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

Под потолком вспыхивает режущий глаза свет, и обретя вновь способность что‑то видеть, я обнаруживаю поблизости двоих в полицейской форме. Рядом с ними медсестра – она с тревогой переводит взгляд с них на меня и обратно.

– В чем дело‑то?

– Поверить не могу, – бурчит Шон. Не мне, не этой парочке в форме, но на самом деле и не себе тоже. – Просто не верится, что я доверял тебе.

Еще парочка секунд общего молчания – и те же слова он услышал бы от меня.

Двое полицейских подступают ближе, обходя меня с обеих сторон. Я физически ощущаю, как уменьшаюсь в объеме, съеживаясь в своем больничном халате точь-в‑точь Алиса, готовая упасть в кроличью нору.

– Шон, что тут происходит?

– Шутки в сторону, постарайся держать свой рот на замке. Все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя. И будет использовано.

Один из пары полицейских начинает говорить, но все слова, кровоточа, сливаются в одну багровую реку. Он сыпет бессмысленными специальными терминами, и я не могу ничего разобрать, кроме отдельных слов, которым удается пронзить забивший мою голову туман. «Вы арестованы. Хранение… распространение… причастность к исчезновению Оливии Шоу…»

Этого не может быть.

Наверное, я все еще сплю. В коме или что‑то такое, а вся эта сцена – игры моего дрыхнущего мертвецким сном разума, как в кино. Боже, как мне нужны мои таблетки. Такие вот мысли теснятся в голове, заставляя испытывать более чем странное желание захихикать. Я ведь смогу проснуться в любой момент, верно? Они ведь не могут нести подобную чушь с такими серьезными лицами. Сама идея безумна. «Причастность к исчезновению…»

Шон выкладывает к изножью моей койки стопу аккуратно сложенных шмоток.

Самое время проснуться.

Не проронив больше ни слова, не оглянувшись, Шон выходит за дверь, оставляя меня наедине с двумя другими полицейскими. Мой взгляд растерянно скользит по их лицам в поисках ответа, хоть какой‑то эмоции, но их там нет: оба стоят, как мраморные статуи. Когда я пытаюсь встретиться взглядом с медсестрой, та отводит глаза в сторону.

Все они считают меня кем‑то…

Они считают, что я виновна.

Эти слова заезженной пластинкой гремят в моей голове, пока они ведут меня по коридору к крытой стоянке, где ждет машина. Поездка отнимает всего несколько минут, и мы подъезжаем к участку. Кто‑то из полицейских бесцеремонно натягивает капюшон моего свитшота мне на лицо, – лишь спустя несколько секунд, когда в прикрытых глазах начинают взрываться фотовспышки, я понимаю зачем. Они тащат меня к двери сквозь гвалт кричащих на все лады голосов, но все, что я вижу, – это мыски своих ботинок: левый, правый, левый, правый.

Потом наступает тишина.

* * *

Вентиляция в комнате для допросов выкручена на полную; тут довольно холодно и пахнет равной смесью чистого и спертого воздуха. Мне так и не удалось перестать всхлипывать. Солоноватые подтеки на лице затвердели, подсыхая, и я чувствую их каждый раз, когда моргаю.

Я сижу здесь одна. И не знаю, что делать. Как поступают в таких случаях герои телесериалов? Требуют адвоката или типа того. Мне ни за что не оплатить услуги защитника. Хотя мне пока и вопросов‑то никаких не задавали. Вообще, никто мне даже и слова не сказал.

В конце концов дверь открывается, и входит Шон. Я едва могу его узнать, ведь в нем все изменилось – и выражение лица, и манеры. Вслед за ним входит женщина в официальном костюме темно-синего цвета, с темными же волосами и с морщинками вокруг глаз – она чем‑то напоминает мне металлическую версию фарфоровой Жаклин, гораздо суровее и жестче нее. Войдя, женщина представляется: сержант-детектив такая‑то, – но мой взгляд все равно прикован к Шону, и только к нему.

Я чувствую себя в точности так же, как и десять лет назад. Меня бросают из одной камеры в другую, где люди с тем же осуждением в глазах задают мне вопросы, ответов на которые у меня просто нет.

Шон усаживается, а женщина остается стоять. Некоторое время он просто смотрит на меня, а затем выкладывает на стол что‑то плоское и серебристое, подталкивает ко мне – и предмет замирает на полпути между нами, исполненный немого укора.

Мой разум все еще бьется над этой головоломкой, когда Шон наконец задает свой первый вопрос.

– Это принадлежит вам, Лэйни?

Ноутбук. Краденый ноутбук, вынесенный ворами из моей квартиры. Что‑то в этой комнате маловато воздуху.

– Я не обязана отвечать, – говорю я. По крайней мере, такой вывод кажется мне обоснованным после всех попыток проанализировать происходящее. Шон поворачивается к женщине в темно-синем; та отвечает ему долгим взглядом, но потом кивает и оставляет нас наедине.

– Здесь только мы, Лэйни. Если ты хочешь, чтобы я тебе помог, ты скажешь мне правду. Твой компьютер?

– Мне нужен адвокат, – хрипло выдаю я.

Шон бьет по столу обеими ладонями.

– Наглости тебе не занимать.

– Я знаю свои права. – Кажется, я сейчас снова заплачу. Во всем полицейском участке он первый, кто решился посмотреть мне в глаза. Как он может так поступать со мной? Сейчас? После…

После того как я самолично уничтожила то единственно хорошее, что подарила мне жизнь. Мне даже не сосчитать, сколькими способами я подвела Шона.

– Он принадлежит тебе или нет? Я тут вовсю пытаюсь помочь. Ты же знаешь, что пытаюсь. Проклятье.

– Как… Где ты его взял?

– Не так уж важно, где я его взял. Ответь на вопрос, иначе я ничего не смогу для тебя сделать.

В отчаянии, я качаю головой.

– Я не сделала ничего плохого.

Ложь. На самом деле, я давно потеряла счет своим промахам; чего стоят только дурацкая выходка на полицейском брифинге и нелепый конфликт с Хасинтой… Все, что я делала, лишь усугубляло ситуацию, но, бог мне свидетель, я не этого добивалась. Я лишь пыталась помочь.

Шон делает глубокий вдох и достает папку, которую бросает на стол, в компанию к ноутбуку.

– Вот. Посмотри, что мы нашли на твоем жестком диске, – неестественно, через силу смеется он. – Только ты и сама уже догадалась, не так ли?

Я беру папку кончиками пальцев и приоткрываю обложку.

Ощущение, будто легкие полны воды и я тону без надежды на спасение. С первого взгляда мне все становится ясно.

Со сдавленным вздохом я таращусь на фотки в папке. Зернистые принтерные распечатки, но и этого более чем достаточно: все это девочки, голые девочки. Некоторые выглядят юными, некоторые – очень юными.

– Там больше сотни папок, – с периферии моего сознания доносится голос Шона. – И все они полны