Актер - Крис Макдональд
Всю неделю мы репетировали каждый день, но утром пятницы, на предпоследнем прогоне, Джонатан, ко всеобщему удивлению, поменял нас с Патриком ролями. На прогоне присутствовала Агги и еще трое взрослых: один в деловом костюме, двое других – чуть более помятые, явно из индустрии. Неделей раньше меня бы трясло от волнения, но неожиданная жестокость Нины и Патрика, выбравших этот момент, чтобы сойтись, задушила остатки тепла, которое я еще испытывал к миру, одним махом заменив все мои неврозы цельным гранитом. Даже будучи Лаэртом, я легко затмил бы Патрика в роли принца. Судя по всему, о предстоящем изменении он знал заранее, но все равно играл скомканно, с опорой на привычные ужимки, одновременно забегая вперед и не поспевая за темпом спектакля. Я торжествовал.
Ко второму, послеполуденному прогону меня восстановили в правах. Утренние шишки из индустрии ушли, но Агги осталась посмотреть. Я обращал все свои монологи к ней, а на фразе «Из людей меня не радует ни один; нет, также и ни одна» сел на край сцены и заглянул ей в лицо. Краем глаза я заметил, как Джонатан усмехнулся. Остальные сидели в зрительном зале, Патрик – в первом ряду, возможно, в надежде меня смутить или понять, каким образом, несмотря на все усилия, он потерял звание «звезды». Нина сидела в конце зала в наушниках и почти не открывала глаз. В конце, прежде чем отпустить нас готовиться к вечеринке, Джонатан обратился к нам с напутствием.
– Репетиционный период подошел к концу, – сказал он, потирая подбородок кончиками сложенных домиком пальцев, – но песочница остается открытой. Пьеса течет по вашим жилам, живет у вас в подсознании, и вы вольны экспериментировать, удивлять себя и нас. На следующей неделе нас ждет еще три или четыре прогона, и я хочу, чтобы вы знали… – Он посмотрел на меня, затем на Патрика. – Дверь все еще открыта и останется открытой. Изменения в составе возможны даже в период показов. Мы создаем произведение искусства, которое должно не только функционировать само по себе, но и менять зрителей. Оно изменит каждого из вас. Сегодняшнее упражнение – последний шанс заглянуть вглубь себя, преодолеть свои границы, показать мне, кто вы на самом деле.
Он сцепил сложенные вместе ладони и по очереди посмотрел на каждого из нас, не задерживаясь на мне или Патрике. Его взгляд остановился на витраже у нас за спиной, сквозь который на сцену струился поток света.
– «Ибо воистину приспеет время гадать: посмею? Разве я посмею? И убегать по лестнице быстрее, и не скрывать при этом, как лысею»[21].
Не отрывая глаз от солнца, он махнул своей помощнице Ракке, и та попросила нас вернуться к девяти.
Патрик, Нина и бо́льшая часть группы отправились в паб. Ванесса поехала домой. Я остался в зале и продолжил работать над текстом. Из сказанного Джонатаном я заключил, что Агги настойчиво продвигает идею как минимум поделить роль Гамлета между мною и Патриком, а этого я допустить не мог. Мне хотелось заполучить в агенты Аласдера, но еще больше мне хотелось стать первым Гамлетом Консерватории. Я ухватился за цитату из Элиота, которой Джонатан завершил свою речь, хотя в тот момент даже не знал, что это цитата, а просто воспринял его слова как напоминание: моя карьера только начиналась, однако мысли Джонатана уже обращались к наследию. Я мог бы стать его Гамлетом. Он выбрал меня – может даже, как считает Несс, поставил на мне свое тавро с той минуты, как увидел меня на прослушивании. Я должен был превзойти себя, превзойти всех. И потому, пока вся двадцать восьмая группа пьянствовала, я работал.
Вернулись они уже навеселе и, грохоча дверцами шкафчиков, принялись наряжаться к вечеринке. Джонатан тоже переоделся: теперь на нем был черное и мешковатое танцевальное трико из старых времен. Он устроился в глубине сцены со своей неизменной записной книжкой, как призрак театра. Патрик и Пацаны ввалились в зал первыми. Он пьяно мне подмигнул – похоже, его здорово развезло, что на нашей памяти случалось нечасто. Обан-Горацио подошел с двумя бокалами и справился о моем самочувствии. Очевидно, его заданием было позаботиться обо мне на коронации, и я с благодарностью отозвался на его братскую любовь.
Нина появилась в компании Анны Т. – к моему изумлению, оказалось, что в перерыве они были вовсе не в пабе, а в парикмахерской, и подстриглись в одном стиле: Нина сделала растрепанное каре, Анна – прямое.
Я бросился к ним и стиснул Анну в объятиях, как давнего друга, с которым нас разлучила судьба.
– Розенкранц, Гильденстерн! Хорошей ли была дорога из Виттенберга?
– Очень хорошей, мой добрый принц, – ответила Анна.
– Ваше возвращение – бальзам на мое разбитое сердце.
Я взял Нину за плечи, притянул к себе, но ее тело обмякло, точно кукольное, а отстранившись, я увидел ее пустые глаза. Бросил взгляд на Патрика, гадая, не он ли ее расстроил, сказал или сделал что-то не то, но Патрик был занят тем, что заливал джин в подставленные рты Пацанов.
Официально упражнение началось, когда под звук фанфар в зал вошли Ванесса и Грег, чудесный актер, игравший Клавдия. Несс надела дизайнерское коктейльное платье; позже выяснилось, что она позаимствовала его из офиса отца – это был один из многочисленных подарков для его клиенток. Платье было коралловое, фасон – нечто среднее между многоярусным тортом и клипом «Секс Пистолс». Возможно, потому, что платье напоминало свадебное, но, увидев в нем Ванессу, я застыл на месте и впервые представил, каково было бы его снять.
– Гамлет, – позвала она, отделившись от Грега.
Я пробился к Несс через толпу, поцеловал ей руку и обнял ее за талию, предъявляя свои права. Моей задачей было разлучить мать и дядю и, вдохновленный словами Джонатана, распаленный запоздалым влечением к Ванессе, которого я за все эти годы за собой не замечал, я был готов нарушить любые условности.
Мы сидели на кушетке и наблюдали за присутствующими, Несс держала мои руки в своих. Нина снова пила в компании Анны Т. и Джеймса и явно избегала Пацанов. Временами она как бы невзначай бросала взгляд в нашу сторону, не фокусируясь ни на чем конкретном.
