Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

Секретарь моей камеры, семнадцатилетний Игорь Желтовский, часто выражает свои мысли высоким шти­лем.

— Должен вам сказать,— хмуря лоб, говорит Игорь,— на Большаковской дороге ботаника абсолютно не произрастает.

Я люблю Игоря. Он из беспризорников, воспитывал­ся в детдоме. Я познакомился с ним, ведя следствие о растрате, совершенной детдомовским завхозом. Мне по­нравился начитанный, сообразительный паренек, и я при­вез его в район, устроил сперва делопроизводителем РАО, а потом взял к себе Секретарем.

Он очень впечатлителен, честен и романтичен. Да, Игорь прав. Ни черта на Большаковской дороге действи­тельно не «произрастает». Долго-долго трясешься в скри­пучем ходке, а вокруг все та же солончаковая пустошь...

Сбоку от повозки медленно плывут, один за другим, вразброд поставленные на твердых кусочках земли теле­фонные столбы. Это уже от нового: телефон установила молодая советская власть. Но сохранились еще и черно-бе­лые полосатые «версты» — пережитки не столь давнего прошлого. Иногда у околиц попадаются даже уцелевшие черно-белые шлагбаумы...

Солончаки, солончаки... Вспорхнет с обоженной солн­цем земли пигалица с косичкой на лиловой головке, встретится сидящий на столбе нахохленный кобчик... Вот и вся большаковская «зоология», как выразился бы Жел­товский...

Так на все сорок верст. Про сорок современных автомобильных километров шоферы говорят: «раз плюнуть!» Сорок гужевых верст образца двадцатых годов — вдо­сталь наплюешься!

Своей лошадью я еще не обзавелся. Риковский конюх, запрягая мне откормленного коня рыжей масти и узнав, что я поеду без возницы, сказал:

— Хвалить коня не буду. Не мерин, а наказанье восподне! До того ленив, што, тоись, ни один начальник на ем не ездит... Наплачешься... Но других на конюшне нет. Все в разгоне.

Конюх посоветовал мне запастись двумя кнутами. Я не послушался и прихватил лишь один. Солидный, до­бротный, с длинным березовым кнутовищем. Вполне се­рьезное орудие для увещевания любого уросливого ко­пытного.

Но когда я, выехав за околицу села, предварительно погрозил этим орудием, рыжий лишь презрительно фыр­кнул. Эва, мол, чем пугаешь! Мы и не такое видали. И побежал легкой рысцой.

Считая аллюр недостаточным, я намотал вожжи на левую руку, а правой вытянул коня по жирному, лосня­щемуся крупу.

Мне думалось, что последует рывок, и мы помчимся сейчас с бешеной скоростью — верст пятнадцать» в час. Я даже напрягся, приготовился удержаться. Однако ре­зультат получился совсем неожиданный: мерин снова фыркнул, издал неприличный звук, отравив вонью воз­дух, и... остановился, как вкопанный.

О последующем я всегда вспоминал неохотно. Посто­яв минут десять, жирное животное, взмахнув башкой, словно в назидание мне, спокойно тронулось вперед. Гнусный лентяй плелся шагом, еле передвигая ноги, и когда мы выбрались на солончаковый большак, солнце уже основательно скатилось к западу. На ближайшем верстовом столбе была намалевана дегтем пятерка… Итак, впереди тридцать пять верст, непредвиденная но­чевка в Маргарах и потерянный день завтра. Было от че­го рассвирепеть.

С новым потягом бича мерин опять встал на месте и продолжал стоять в полнейшем спокойствии все вре­мя, пока я мочалил кнут о его, подбитую толстым слоем сала рыжую шкуру.

Он был безучастен. Вероятно, крутившиеся вокруг мухи доставляли ему больше неприятности. От мух он хоть отмахивался хвостом...

Но когда пополам переломилось кнутовище и я швыр­нул бесполезные обломки на дорогу — рыжий ожил. Он покосил глазом на лежавшие в пыли остатки кнута, за­драл башку к небу и вдруг, оскалив желтые зубы, несом­ненно торжествующе заржал...

Выломать хворостину здесь, на голом солончаке, было негде. Мерин трубил победу. Я признал поражение.

Подвязав вожжи к облучку, я достал из портфеля то­щее милицейское дознание «Об обнаружении трупа с признаками насильственной смерти в деревне Плескуновке» и при свете последних лучей заходящего солнца погрузился в чтение.

Дело было обычным. Убийство в пьяной драке, по случаю очередного престольного праздника.

Заурядное дело. Но для следователя крайне «неблаго­дарное».

Найти преступную руку, нанесшую смертельный удар в общей свалке*— нелегкая задача.

Предстоял десяток диалогов такого рода:

— Так, значит, вы невзначай убили в драке Смир­нова?

— Да кто ё знат? Може я, а може и не я. Почитай, тверезых никого не было. Ну и я... тоже на ногах плохо держался.

~ Так если вы на ногах не держались, как же могли добежать до телеги, снять ее с передка и выдернуть ку­рок, которым была нанесена смертельная рана Смир­нову?

Известное дело — не мог! Куда там бегать! Кам­нем, однако, мог...

— Установлено, что смерть последовала не от удара камнем, а от удара тележным курком.

— Само собой... Докторица сказывала — курком. Камнем-то не убьешь. Вот рази что по виску ахнуть...

— А вы камнем били Смирнова?

— Може бил, а може и не бил... не помню...

— Так кто же убил Смирнова?

Сакраментальный вопрос. Из пяти-шести подозревае­мых ни один не ответил: «Я убил». Но и ни один не ска­жет: «Я не убивал».

— Кто ё знат... Темень была, ночь, одно слово. Кто кого сгреб, того и лупил... всей околицей дрались... Не помню, разрази меня гром! Истинный Христос — не