Медвежий край - Дарья Андреевна Кузнецова

отводя взгляда не то от резного узора на черенке, не то от кружащихся в чае разваренных, незнакомых Антонине ягод.

Девушка тут же сдулась и ощутила себя очень глупо. И с чего она взъярилась так? Не насмешничал, не ругался, сказал только…

– Простите, – через несколько мгновений отважилась она заговорить. – Я изрядно наслушалась всякого о месте женщины от разных людей. Не в институте, конечно, но не все благосклонно принимают происходящие в мире изменения. Вы-то в этом точно не виноваты.

Сидор поднял на собеседницу задумчивый взгляд и кивнул, давая понять, что извинения принял.

– Отец офицером был? – спросил о другом, медленно отхлебнул сладкого чая.

– Нет, полевым хирургом.

В отличие от сестёр, Антонина помнила отца прекрасно и очень по нему скучала, но лет с тех пор минуло немало, и воспоминания не причиняли боль, а будили привычную светлую грусть.

– Бересклет? – вдруг вскинулся собеседник, и теперь его кружка резко стукнула по столу, так что девушка вздрогнула от неожиданности. – Фёдор Иванович твой… ваш отец? Я думал, совпадение.

– Да, – растерянно призналась она. – Это плохо? Вы с ним… не в ладах были? – осторожно предположила худшее. Ещё не хватало, чтобы у её нового начальника имелись старые незакрытые счёты с покойным отцом!

– Напротив, – утолил её беспокойство Сидор. – Я ему жизнью обязан. Не знал, что он погиб…

– В самом конце уже. Санитарный поезд разбомбили, прицельно, караулили. Со злости, верно, – предположила Антонина. Других идей, за что враг ополчился на раненых, нарушив все христианские законы и светские договорённости, она не имела.

Впрочем, нет, имела. Матушка, вспоминая Великую войну, всегда серела и называла тех, с кем империя воевала, нелюдью. Сама она на фронте не бывала, но наслышалась всякого и от мужа, и от своего старшего брата-кавалериста, который прошёл плен и чудом выжил, остался калекой – больше душой, а не телом. Но Антонина старалась, по заветам отца, избегать столь общих суждений и не развешивать ярлыки. А ещё малодушно старалась вообще не думать о той войне, пусть и получалось с трудом.

Некоторое время они молча пили чай, но в мыслях у обоих было одно: как причудливо переплетаются порой человеческие пути.

– Отчего вы не пошли по стопам отца?

– Хирургом? – уточнила Антонина. Весть о том, что новый начальник знался с покойным доктором Бересклетом и был у того пациентом, приободрила и успокоила, отчего заговорила она более откровенно. Кажется, Березин был из тех людей, которые помнят добро, и уж хотя бы в память об отце не станет ссориться. – Струсила. Мертвецов я отродясь не боялась, да и навредить им уже нельзя, а живого человека резать и шить – нешуточная отвага нужна. У отца была, а мне не досталось… Что смешного? – нахмурилась она, потому что собеседник на этих словах хмыкнул в бороду, одарив девушку откровенно насмешливым взглядом.

– Вы выучились на врача и преодолели такой путь. И отваги нет?

– Это совсем другое, – смутилась Антонина, но похвала всё равно согрела.

До того, конечно, согрел чай, и девушку уже заметно разморило в тепле. Она расстегнула плащ, стянула косынку и вообще подумывала о том, что нужно снять верхнюю одежду, но ленилась.

– Ступайте спать, – заметил Сидор её состояние. – Я бельё вам положил, постелите сами.

– Мне бы умыться с дороги, – с надеждой посмотрела на него Бересклет, хотя по виду избы было очевидно: о водопроводе и горячей ванне тут заикаться не стоит.

– Да вон чайник возьмите, там ещё осталось.

– А… как тут вообще моются? – уточнила она не без стеснения. С одной стороны, узнать надо, да и как врач она иначе смотрела на принятые в обществе приличия, а с другой – незнакомый мужчина не казался лучшим собеседником для подобных деликатных вопросов, даже если он уже в почтенном возрасте. Как ни крути, всё одно – неловко.

– Баня есть, покажу. Понедельник и четверг – женские дни, сегодня среда, так что придётся потерпеть.

– Понедельник… и четверг? – севшим голосом переспросила Антонина, надеясь, что ей послышалось. – Дни?.. А остальные? Погодите, но как же… Общественная баня – и всё?!

– Не Петроград. – Сидор поднялся из-за стола, достал большой медный таз, зачерпнул ведром из всё той же бочки и, пока Антонина ошалело хлопала глазами, отнёс всё это вместе с чайником в соседнюю комнату. С большим ведром мужчина управлялся с той же лёгкостью, с какой Антонина – с кружкой. – Умывайтесь и ложитесь отдыхать, вы едва на ногах держитесь. Да, погодите, отхожее место покажу и нормальный вход, ворота я закрою, как закончу с углём.

Девушка механически поднялась и пошагала за ним, чтобы осмотреть дом внимательнее, а мысли в и без того утомлённой голове побежали по безрадостному кругу.

Общественная баня два раза в неделю. Удобства на дворе. Вода в бочке, и ещё предстоит выяснить, как она туда попадает, а вернее – откуда таскает её господин уездный исправник. А что со всем этим будет зимой, даже подумать страшно!

Напрасно Березин наградил комплиментом, не отважная она, а глупая, про город этот ничего не знала и совсем не думала, куда именно едет. Чиновник уж больно сладко заливался соловьём, и с жалованьем всё в бумагах честно было, так что она согласилась почти не глядя. И к отбытию приготовиться следовало быстро, не до просиживания в библиотеках. Глянула только в сестрицын учебник географии, что Ново-Мариинск немногим севернее родного Петрограда, а больше там об этом медвежьем угле и не было ничего толком. Не подумала она, что не просто так за эту службу столь большое жалованье полагалось, на которое, однако, не находилось желающих…

Но Сидор Кузьмич в другом прав, не надо думать об этом сейчас, а то она только и сумеет, что расплакаться от отчаяния. Немного освежиться и поспать, а утром уже решать, как жить.

Дальше всё было как в тумане. Антонина осмотрелась, наскоро ополоснулась над тазом, махнув рукой на то, чтобы вымыть голову. Воды на это уже не осталось, а ждать, пока согреется ещё, не хватило бы терпения. Всю утварь, как и велел Березин, она выставила в большую комнату, пока он ушёл обратно на двор таскать уголь. Ведро с трудом доволокла двумя руками, Сидор Кузьмич всё же силён был, как… медведь.

Комната за дверью оказалась маленькой, но чистой. Высокая постель с пышной периной пристроилась изножьем к задней стенке печи. В углу старый сундук, перед ним квадратный стол, аккурат под единственным окном, по другую сторону его – табурет столь же тяжёлый и массивный, как остальная мебель. Позади него в углу притулился почти пустой основательный шкаф – не то книжный, не то посудный, что поставишь – то и будет. На стенах всё те же шкуры, но как будто более свежие, чистые. Здесь, в отличие от большой комнаты, кто-то даже попытался создать уют: постелил у кровати пёстрый половичок, положил на сундук не только шкуру, но и небольшой коврик в тон к половику, украсил стол вязаной салфеткой, а окно – занавесками в мелкий цветочек.

Только оценить эти старания пока было некому. Бересклет с горем пополам застелила постель чистым – действительно чистым, даже слегка накрахмаленным и пахнущим неведомыми травами бельём, и утонула в пышной перине, укрывшись толстым и невесомым пуховым одеялом. Она ещё успела подумать, что одно неоспоримое достоинство у этого дома есть: он не качается. А после провалилась в глубокий сон.

Глава 2

Гым нымигчирэтигым инэнмэлевэтыльын. —

«Я работаю