Лариса Соболева - Белая кошка в светлой комнате

– А этот Штепа жив?

– Не-а. Убили парикмахера Штепу. Когда мамашу твою похоронили, тогда же и Штепу задушили, а сначала избили страшно. Почему – не догадываешься? Чтоб не болтал почем зря. Но Елена Егоровна ходила к нему, знаю точно, сама видела. Он должен был, как я поняла, доказательства ей представить, что Фрол расстрелял полковника Огарева. Ну, а получив доказательства, отравилась она. Слухи тогда ходили, будто Фрол отравил ее, но этого я точно не знаю, да и не верю.

– Не понимаю, почему она замуж за Фрола вышла?

– А куда ж ей, бедной, деваться было? Вас выселили, на квартиру жен врагов народа не брали, а тут Фрол Пахомыч благородством щегольнул, мол, я вас не брошу, идемте ко мне жить. А как полковника на тот свет спровадил, ультиматум ей: выходи за меня. Партийному-то нельзя было держать у себя женщину, аморалку пришили б. Она ж думала, он из добрых чувств… А Фрол, говорили, и донос на папашу твоего написал. Тогда многие писали, чтоб самим вверх подняться. Все из-за мамаши твоей.

– Выходит, любил он ее?

– Ну, так выходит, – нехотя согласилась Василиса. – Только она, когда получила записку и к Штепе сходила, сразу же отравилась. Не пережила обмана.

– А кто еще подтвердит твои слова?

– Да никто. Ты не веришь мне?! Да с чего бы я врала тебе? Какая мне выгода от этого? Погоди… есть один товарищ… с Фролом служил в НКВД. Нынче пенсию по инвалидности получает, без обеих ног остался в войну. Оно ж калеки никому не нужны, а заслуги быстро забываются. Сальников фамилия его. С ним меня Коптев познакомил давно-давно, этот Коптев тоже служил с папашей твоим и Фролом, а потом бесследно исчез до войны еще. Я с Сальниковым одно время любовь крутила. Да-да, мужики баб и с такой, как у меня, рожей любят. Коль желание есть, могу встречу устроить тебе, он за городом живет.

– Устрой. Могилы отца с матерью сохранились?

– Где папаша твой захоронен, я не знаю. А на мамашину отведу.

– Поехали сейчас.

На такси приехали к кладбищу. Василиса прекрасно знала, куда идти, поэтому долго не плутали и вскоре остановились у железной ограды. На памятнике было высечено: Самойлова-Огарева Елена Егоровна и годы жизни. Никита положил букет роз на плиту, стоял, пытаясь рассмотреть в памяти лицо матери. Но, кроме темных волос, стриженных по тогдашней моде, хрупкой фигуры да тонких пальцев, ничего не вспомнилось. У него не сохранилось ни фотографий, ни вещей, принадлежавших матери и отцу, которые становятся реликвиями и передаются из поколения в поколение, – у него ничего не осталось. Разве что обостренное чувство несправедливости засело внутри и пронизывало болью до мозга. Василиса открыла бутылку водки, налила в стаканчики:

– Помянем ее? Да и папашу твоего. Зазря погибли.

Они выпили. Вдруг Василиса засуетилась:

– Фрол идет! Он приходит к могиле, памятник поставил. Видать, совесть грызет. Я отойду, а? Они с Дашкой не знают, что я в городе.

Она заметалась, отбежала подальше и присела за чьим-то памятником, выглядывала оттуда, как шпионка. Никита тоже отошел, встал у могилы рядом.

Фрол Самойлов удивленно уставился на букет, огляделся. Мужчина рядом стоял с опущенной головой, Фрол не стал тревожить его скорбь, положил на плиту две гвоздики.

– Простите, огонька у вас не найдется? – обратились к нему.

Фрол оглянулся – это был молодой мужчина, который стоял у соседней могилы. Самойлов поднес ему зажигалку с вопросом:

– Вы давно здесь?

– С час, – ответил мужчина, пристально разглядывая его.

– Не видели случайно, кто положил букет? Он совсем свежий…

– Человек моего возраста. Минут двадцать как ушел.

Василиса выскочила из своего убежища, когда Самойлов был уже далеко:

– Знал бы, кому прикурить дал! У, ирод! Живет себе припеваючи, а людей загубил. Вас вон в детский дом сдал и меня отшвырнул, будто я не человек вовсе. Это из-за него у меня рожа испорчена, вся моя жизнь прахом пошла…

Вернулся Никита в гостиницу поздно, был хмур, выглядел уставшим. Буба справедливо предъявил претензии:

– Исчез, и ни звука! Хоть бы позвонил! Совесть есть у тебя?

– Извини, там, где я был, телефона нет. Ты, Буба поезжай один к морю, я тут задержусь.

– Новость! – изумился тот. – Что за причина?

– Так надо.

– Нет уж, делай свои дела, я тебя подожду.

31

– По поведению Никиты я заподозрил: дело нечистое, – сказал Софрон Леонидович. – Я слишком хорошо его знал, чтобы не понять по изменившемуся настроению: что-то случилось. А что могло случиться в городе, где он не был давным-давно? Наверняка он что-то узнал, и это «что-то» кардинально переменило его самого и его планы. Я терялся в догадках и решил не только не бросать друга, но и проследить за ним. Уж очень меня насторожил Никита, я боялся за него. У меня никого, кроме Никиты, не было. Утром он собрался, а на мой вопрос – куда? – не ответил. Я забеспокоился не на шутку, понял: у него действительно есть причина остаться.

– Сальников подтвердил вину Самойлова? – направлял словоохотливого Софрона Леонидовича Щукин на конкретные события.

…На следующий день Василиса и Никита вновь мчались в такси. Хоть и называлось место, где жил Сальников, городом, но впечатление от этого городишки было однозначное: деревня со всеми ее характерными признаками. Сальников встретил их во дворе. Это был озлобленный мужик на инвалидной коляске, небритый и явно пьющий. Трудно было представить, что он работал следователем в НКВД. По просьбе Никиты Василиса представила его другом детей Огаревых, которых в живых уж не осталось. Зная, что сотрудники органов безопасности о своем прошлом не любят трепаться, Никита выставил водку, ведь пьющий язык за зубами не держится. Так и получилось – Сальников распустил язык, тем более что культ личности был развенчан, а друг детей Огаревых человек компанейский, щедрый, обаятельный. Напоив Сальникова допьяна, Никита выведал у него все об отце, сколько мук тот перенес. Разумеется, речь зашла и о Самойлове.

– А правда, что Фрол расстрелял полковника? – спросил Никита.

– Чистейшая, – дал ответ Сальников. – А ведь он был первейший друг полковника. Огарев от голода его спас, Фрол сыном полка был в эскадроне, а не посмел ослушаться приказа, своя рубашка к телу ближе. Начальник наш, Яков Евсеевич, еще сомневался, говорил, духу у Фрола не хватит. Хватило. Самойлов еще приказал: «В сердце стреляйте, я проверю». Вот и весь друг. А после пил, мы отмечали его новое крещение, шутил… Было дело.

Никиту переклинило. Ни о чем другом думать он не мог, только о матери, об отце, о брате Денисе… Как бы сложилось, если б в свое время не повстречался им Фрол? Наверное, и мама была бы жива, и Дениска, и не попал бы Никита с братом в концлагерь, потом не числился бы много лет на родине предателем… Много чего не случилось бы. Но произошло, случилось. Потери невосполнимы, а человек, распорядившийся их судьбами, живет в почете и уважении, находится в ладу с совестью. Да только то, что он живет, а по всем человеческим законам должен умереть, как подлый негодяй, одно это не давало Никите свободно дышать.

Возвращаясь в город, Никита попросил Василису разузнать, где и когда бывает Фрол, кто его сопровождает. О Самойлове она знала более чем достаточно, рассказала и о его безногой любовнице, назвала адрес. Заметив, что Никита с подозрением смотрит на нее, призналась:

– Да, слежу за ним, слежу. Знаешь, Никитка, меня так и тянет к этому ироду. Спрашивается – зачем? Обиду простить не могу, застряла она у меня здесь, – ударила Василиса себя кулаком в грудь. – Гляжу на него и мечтаю, как он подыхает в муках страшных. Я плохая баба, дрянная, а душа-то и у меня есть. Посмотри сам: до чего я докатилась. Из-за рожи меня на приличное место работать не брали, мол, мною только народ пугать. Ага, так и говорили в лицо! Ну, хоть бы по-другому как-то повел себя со мной, а то ведь отшвырнул, как тряпку, обидно это. До сих пор обида сердце жжет.

Конечно, он не поделился с ней, зачем ему нужен Фрол Самойлов, она и не спрашивала. Несколько дней Никита следил за ним по наводке Василисы, по следу шел, как хищный зверь. И определил место для своей мести – дом безногой любовницы, вечером там тихо и безлюдно. Во дворе ли, в подъезде или у самой пассии – все равно.

В один далеко не прекрасный день, потому что день этот должен был стать решающим, Никита зашел в подъезд. И прождал недолго, во дворе остановилась уже знакомая машина. Екнуло сердце Никиты, когда он сжимал пистолет «вальтер», который всегда возил с собой, он встал напротив входа и ждал, когда подойдет Фрол Самойлов. Тот шел неторопливо, словно и не хотел идти, остановился в нескольких шагах от подъезда, закурил. Фрол постоял, о чем-то думая, отбросил папиросу, и… загородил ему вход.

– Здравствуй, Фрол Пахомыч.

– Мы с вами разве знакомы? – растерялся Фрол. – Я что-то вас не помню.

– А отца моего помнишь – полковника Огарева? А мою мать? А брата Дениса? – жестко, без эмоций, чеканил Никита.