Кокон - Валерия Минц

Сэвидж едва заметно выдохнул от облегчения.

— Договорились, — кивнул Джеймс, убирая палец с курка.

Джастин медленно направился к двери, отпер замки и приоткрыл ее. Яркий свет фар залил комнату, а несколько силуэтов рванули к входу. Он обернулся на Джеймса, последний раз бросив противоречивый взгляд, прежде чем его повалили на землю скрутили. Полицейские, вслух выкрикивающие требования и зачитывающие, как полагалось по протоколу, права задержанного, явно не слишком беспокоились о его сохранности. Один из офицеров с силой давил на спину, выбив из парня дыхание, а другие заломили руки, почти вывихнув их. Джеймс выкрикнул, чтобы с ним были помягче, но, казалось, его проигнорировали.

Как только Джастина вывели наружу, Картер и Митчелл вошли в помещение вместе с полицейскими, оглядываясь по сторонам. Митчелл мельком оглядел напарника.

— Ты, конечно, хорошо влился в местный контингент, но, дружище, тебе явно стоит принять душ, — ухмыльнулся он, морщась от резкого запаха. — Пахнешь... ну, знаешь, так себе.

— Давай ты будешь шутить позже, — буркнул Джеймс, убирая пистолет в кобуру. — Здесь есть дела поважнее.

— Ладно, ладно, — Митчелл поднял руки в притворной оборонительной позе. — Только не наезжай. Просто попытался разрядить обстановку.

— Я ранил его в плечо, вызовите скорую, — коротко сказал Джеймс одному из офицеров, что склонился над подельником Джастина Скотта. — Обыщите, может, тут еще кто-то есть кроме этих двоих.

Меж тем, пока Митчелл сообщал необходимые данные диспетчеру, Картер подошел к столу, за которым только что сидел над отчетами Джастин. Он взял один из документов, мельком пробежал его глазами, и что-то неразборчиво пробормотал.

— Похоже, это то, что нам нужно, — сказал он, откладывая бумагу в сторону и продолжая рыться в стопке накладных. — Прямо здесь и сейчас мы ничего не решим, но есть за что зацепиться. Хорошая работа, Сэвидж, хотя я нахожу подобный риск неоправданным.

Джеймс закатил глаза от этой похвалы и обвел внимательным взглядом помещение, стараясь не упускать важных деталей. В углу на полу, свернувшись в комок, лежали еще несколько человек под кайфом. Никто из них не обратил внимания на ворвавшихся в притон офицеров. От вида этих несчастных внутри у детектива все сжалось. Но больше всего его поражало, что никто, кроме него, кажется, не смотрел на них как на людей. Словно это был мусор.

— Этих тоже нужно в больницу, — сказал Джеймс, кивая в сторону наркоманов.

— Что? — Картер даже не обернулся, продолжая листать бумаги. — Я бы не стал растрачивать силы парамедиков на эту шваль.

Джеймс напрягся, но не стал устраивать сцену. Он повернулся к Митчеллу:

— Вызови им скорую. Если можно что-то сделать для них, мы обязаны хотя бы попытаться.

Митчелл посмотрел на наркоманов, затем на Джеймса. В его взгляде читалась смесь удивления и уважения.

— Ладно, как скажешь, — он вновь щелкнул рацией и начал передавать запрос диспетчеру.

На это Картер лишь фыркнул, наконец оборачиваясь к Джеймсу:

— Не время для благотворительности, детектив. Мы здесь не для того, чтобы играть в спасателей.

Джеймс поднял взгляд, встретившись с ним глазами.

— С каких пор спасение людей… любых людей стало игрой? Это наша обязанность, агент Картер, — спокойно сказал он. — Даже если они сами запутались.

Дэвид ничего не ответил, только вернулся к своей стопке документов. Спустя минуту он с удовлетворением извлек из кучи старую накладную.

— Вот она, — сказал он, размахивая находкой. — Накладная на препарат, отправленный через эту дыру. С подписью и печатью. Теперь у нас есть за что зацепиться.

— Хоть в этом мы не зря провели вечер, — пробормотал Митчелл, убирая рацию. — Скорая уже в пути.

Джеймс оглянулся на людей, лежавших в углу, и с облегчением выдохнул. Он чувствовал, что в кои-то веки поступил правильно.

Запись от 27.08.хххх

«Джи оказалась на удивление убедительной. Она сказала матери, что мне уже гораздо лучше, и что ее присутствие больше не нужно. Мама сомневалась. Я это видел. Она все время бросала на меня странные взгляды, словно пыталась понять, кто перед ней: ее сын или... кто-то другой.

Когда Джи оставила нас наедине, мама сказала, что волнуется не из-за переломов или пересадок. Она смотрела на меня долго и пристально, будто пытаясь что-то разглядеть. Ее слова остались у меня в голове: "Ты изменился, Энтони. Словно что-то внутри тебя, сама твоя душа стала другой".

Я попытался объяснить ей, что это просто этап. Что я устал жить, постоянно подстраиваясь под ожидания. Сказал, что всю жизнь жил не своей жизнью, во многом отказывая себе ради их с отцом спокойствия. А после того, как выкарабкался почти с того света, решил попробовать быть собой. Возможно, именно это ее и пугает.

Мама молчала долго. Она отвернулась, чтобы я не видел ее лица, но в ее плечах чувствовалась напряженность. Потом она сказала тихо, почти шепотом: "Ты конечно всегда был проблемным ребенком, Энтони, которому требовалась жесткая рука. Но иногда у меня возникает чувство, что передо мной вообще другой человек. Говоришь, рассуждаешь – все не так, как раньше. И иногда ты выдаешь такие вещи, которые просто не могли быть правдой".

Я не понял, о чем она говорит. Ну и она начала приводить примеры. Про то, что я никогда не любил книжки, а сейчас не отрываюсь от этих газетных архивов и этой странной истории про убийства, и все такое… На что я заметил, что вкусы и увлечения у людей могут меняться со временем.

Но что поразило меня сильнее всего – это то, что у нас не было собаки. Якобы.

Эти слова почему-то больно кольнули. Я действительно не помнил,