Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

class="p1">Когда я захожу в «Автозапчасти и мастерскую Лайонса», над дверью брякает колокольчик, и продавец поднимает голову. Он молод и симпатичен на старый американский манер: голубые глаза и мощные бицепсы, – а из-под рукава темно-синей футболки выглядывает татуировка в стиле трайбл, придающая парню хулиганскую ауру, способную свести с ума провинциальных красавиц. Выпирающую грудь украшает аппликация с тем же «львиным» логотипом.

– Чем могу помочь?

– Я… я хотела бы поговорить с владельцем, если можно.

Не знаю, что я сказала не так, но выражение лица атлета меняется так быстро, что кажется, будто в лавке чуть пригасили свет. Его жемчужно-белые зубы прячутся: солнце вдруг затянули тучи.

– Нельзя. Его сейчас нет.

– Я могла бы подождать?

– Не думаю, что в этом есть толк.

Тяжелый взгляд глубоко посаженных глаз атлета пробирает меня до мозга костей, и я стараюсь не задумываться, к чему бы это.

– Мне очень нужно с ним поговорить.

– Не получится, милая. Почему бы тебе не развернуться и не топать точнехонько туда, откуда явилась, а? Никто тут не собирается с тобой разговаривать.

– Чем…

– Ты журналистка, да? Что там у тебя, «Геральд»? Или какой‑то таблоид? Пит предупреждал, что вы можете тут нарисоваться, и я отлично знаю, какой язык способны понимать такие, как ты. И думать забудь! Давай вали отсюда, если не хочешь неприятностей.

– Я не журналистка! – протестую я. Но атлет уже огибает прилавок, направляясь ко мне, и мне не по душе такой поворот событий. Поэтому я разворачиваюсь и выскакиваю за дверь, еще раз потревожив жалобно звякнувший колокольчик.

Улица, которую я ищу, находится совсем недалеко. В нескольких кварталах от центрального «бульвара» я вижу указатель поворота на Вудленд-драйв. Дом расположен почти в самом конце – маленькое такое бунгало, которое так хорошо вписывается в ряд остальных, что я едва не проскакиваю мимо. Прямо перед ним торчит один из почтовых ящиков, на каких пишут номера домов.

Мои мысли в растерянности носятся по кругу. Вся улица до вычурности мила: белые заборчики, американские флаги, аккуратные клумбы с маленькими ростками, поднимающимися из темной земли. Крыльца затянуты москитными сетками, барбекю ржавеют под брезентовыми чехлами. На одной-двух в ряду образцовых передних лужайках болтаются качели, а вон там виднеется и яркая пластиковая горка. Когда я была ребенком, мне всегда хотелось жить на такой вот улице, – наивность и идеализм, доступные разве что очень маленьким детям. Если что‑то выглядит миленьким снаружи, то и внутри должно быть безупречно.

Подъезжая все ближе к нужному дому, я вглядываюсь в каждую деталь пейзажа, в каждое дерево, в столбики заборов и в очертания крыш, судорожно копаюсь в темных закоулках памяти. Жду, чтобы в любой момент глубины моего подсознания выбросили наружу флажок с надписью: «Вот оно!», но датчики воспоминаний сбоят, а замешательство только нарастает.

Дом ухожен, у него зеленые стены насыщенного лесного оттенка и рыжая черепичная крыша. Я расправляю на колене скомканный чек, чтобы убедиться: 334. Никакой ошибки.

Осознание приходит прежде, чем я успеваю полностью смириться. Что бы здесь ни находилось, это не то, о чем я думала. Точно нет.

А потом на лужайку перед домом выбегают они. С восторженным визгом сражаются за яркий цветной мяч, пока один не берет его в руки и не бросает в баскетбольное кольцо, укрепленное над воротами гаража. Промах грандиозен, и второй мальчик встречает такой результат довольным улюлюканьем.

Мое сердце пускается вскачь, а я впиваюсь ногтями в руль. Двое мальчишек, чьи светло-русые волосы аккуратно подстрижены. Кажется, оба не старше Оливии. Хорошо одеты, в опрятных курточках, подходящих для прохладной погоды, и в сверкающих кроссовках, которые вряд ли останутся такими же чистенькими к концу игры.

Я зажмуриваюсь, но мальчишки не исчезают, даже когда я снова распахиваю глаза. Смятение оборачивается разочарованием; мне будто бы нужно за что‑то ухватиться, но это «что‑то» постоянно выскальзывает из рук. Второй мальчик улучает момент для своего броска по кольцу. Мяч, танцуя, прокатывается по ободку и каким‑то чудом падает в сетку, что вызывает у обоих игроков взрыв бурной радости.

Я все еще пытаюсь осмыслить увиденное, когда входная дверь открывается, и в проеме возникает чей‑то силуэт. Мужчина. Я считала, что первым моим порывом будет нажать на педаль газа, но вместо этого просто сижу на месте, парализованная сомнениями. Мужчина проходит мощенной камнем дорожкой к воротам участка и открывает их в сопровождении двух протяжных нот петельного скрипа. Изучает меня пристальным взглядом из-под выступающих бровей, недоверчиво и нерешительно. На нем темно-синяя рабочая куртка с «львиным» логотипом на левой стороне, и он в хорошей физической форме, несмотря на пивной живот, который одеждой не скрыть, – я сужу по манере держаться. Волосы у мужчины цвета соли с перцем (с большим перевесом в сторону соли), густые и довольно длинные. Он выглядит так, будто не брился несколько дней, и его щетина заметно темнее волос.

Из меня вырывается долгий вздох, который оставляет легкое головокружение. Мужчина стучит согнутым пальцем в стекло моей машины.

– Эй, – говорит он. Голос глубок и силен, даже приглушенный стеклом. – Эй!

Стучит снова, уже настойчивей. Мне наконец удается стряхнуть с себя оцепенение, и я чуть-чуть опускаю стекло.

– Так и знал, что в конце концов ты появишься, – говорит мужчина. В его словах нет и тени злобы, но я все равно боюсь посмотреть ему в лицо и разглядываю до боли знакомую приборную панель. – Лэйни… Теперь тебя зовут Лэйни, верно?

Я коротко киваю.

– Может, зайдешь в дом? Нам с тобой много о чем стоит потолковать.

Глава двадцать шестая

Я шагаю как в тумане, не в силах избавиться от ощущения, будто угодила в параллельную вселенную, где все выглядит реальным, но рассыпется в пыль под кончиками пальцев, стоит только дотронуться. Этот дом – полная противоположность усадьбе Шоу: небольшие комнатки, низкие потолки, деревянные панели, которыми обшито практически все, причудливая мебель в стиле семидесятых годов с обивкой бежево-рыжих, горчично-желтых и карамельно-коричневых оттенков, но все это содержится в порядке и чистоте. Нигде ни пятнышка – настоящий подвиг, если учесть двух мальчишек, скачущих во дворе. Оба озадаченно уставились на меня, пока мы шли по двору, и мужчина разрешил им покидать мячик в корзину еще немного, пока не позовет их обедать. Мне становится интересно, почему они не в школе, но задать этот вопрос я не решаюсь.

Питер Лайонс готовит кофе – растворимый кофе, который на вкус неотличим от опилок и пахнет сигарным пеплом. Не помню, чтобы он спрашивал, хотелось бы мне кофейку.

– Можем поговорить,