Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

В голове возникает ставшая привычной мысль – надо звонить Шону, и я малодушно ликую: наконец‑то у меня появилось, чем с ним поделиться, что‑то ощутимое. Пролистываю контакты, набираю номер и прижимаю мобильник к уху. Дисплей ожидаемо гаснет, и вокруг меня смыкается полная темнота. Пытаясь прогнать ее, я отчаянно хлопаю веками, пока идет соединение.

И вместо длинных гудков слышу призыв оставить сообщение в голосовой почте.

Выругавшись, завершаю звонок и запоздало понимаю, что оставить Шону сообщение было бы даже очень, очень кстати. Пытаюсь сделать снимок, но всплывшее на дисплее уведомление с издевкой сообщает мне, что оставшегося заряда батареи недостаточно, чтобы использовать функцию камеры. Приходится набирать Шона снова, других вариантов нет. Я прикладываю подушечку большого пальца к кнопке вызова и жду, но звонок слетает.

Где‑то поблизости раздается шорох, который я и не заметила бы, если б не затаила дыхание. Едва слышный царапающий звук, который обрывается почти сразу, как только я его замечаю. Замерев, я поднимаю мобильник выше, чтобы осветить им раскуроченную дверную коробку.

Дом отвечает тишиной.

Часть меня предпочла бы считать, что звуки порождает сам дом, еще не завершивший процесс распада: сгнившие доски скрипят, балки стонут на пути к неизбежной катастрофе. Сырая штукатурка и вздувшаяся фанера отваливаются целыми кусками. Возможно, вообще никакого шороха не было, а трещали разве что мои собственные, до предела натянутые нервы? И кто может их за это винить? Все это нашептывает та же самая часть меня, которая, вполне вероятно, последовала когда‑то за добрым дяденькой, не оказав ему сопротивления. Новая я – та, что выбралась из того ада десять лет назад, – лучше соображает, что к чему.

Направляясь к двери, я отчетливо слышу, как скрипят гнилые половицы от каждого моего шага, и не строю иллюзий. Конечно, второй человек в этом доме тоже слышит чертов скрип. В тишине мое лихорадочное дыхание свистит как штормовой ветер, и все мои попытки приструнить его терпят неудачу.

Я делаю шаг в кромешно черную космическую пустоту. Дыра в потолке больше не впускает свет: снаружи успело стемнеть, а фонарей на нашей улице никогда и в помине не было. Без телефона тьма начинается в нескольких дюймах от моего лица, и она настолько непроницаема, что с тем же успехом может скрывать не пустоту, а твердое тело.

В горле скребется непреодолимое желание завопить что есть мочи. Закричать, разорвать тишину и услышать, как от стен и потолка отразится эхо голоса, – доказать себе и тому, кто еще прячется в этой тьме, что я еще существую, что я реальна. В то же самое время маленькая девочка внутри меня безмолвно умоляет пробудиться, сбросить с себя этот жуткий кошмар. И оказаться в своей квартире, или в отеле, или где угодно еще, но только не здесь.

Я снова включаю мобильник, но дисплей сразу тускнеет: на нем мерно и ровно, как сердцебиение, мигает красный значок разряженной батареи. Глядя на него, я вдруг понимаю, что нужно делать. Пожалуйста, пусть батарея продержится еще немного. Я отчаянно стучу по дисплею пальцем, пока не добираюсь до контактов, чтобы набрать номер, скопированный с телефона Шона.

Тут дисплей меркнет, чуть не вызвав у меня остановку сердца, но затем оживает. Идет вызов.

Мгновение спустя – мгновение из тех, в каких умещается целая вечность, – окружающую темноту вспарывает резкая, с металлическими обертонами, мелодия. Всего в нескольких футах от меня.

Тени приходят в движение, и я слышу, как шипит вдыхаемый кем‑то воздух. Мой звонок сброшен, и мобильник в моей руке, мигнув напоследок, окончательно гаснет.

Я тону в темноте.

Все мои инстинкты наперебой кричат: «Беги отсюда!!!» То ли от полной безнадеги, то ли из-за своей уверенности в отсутствии иного выбора я подчиняюсь. Несмотря на минувшие годы, я все еще помню каждый закуток в этом доме – срабатывает как рефлекс. Я бросаюсь через комнату к проему, ведущему на кухню, к двери черного хода, к спасению.

Как только я оказываюсь в проеме, что‑то мягкое задевает меня – ткань скользит по лицу, плечу, руке. Из моих крепко сжатых челюстей наружу рвется вопль, я отшатываюсь и, запнувшись о собственные ноги, валюсь на пол. Тот, кто шуршит, так близко, что мне кажется, он вот-вот налетит на меня большой хищной птицей. Я переворачиваюсь и изо всех сил пинаю темноту обеими ногами.

Мои подошвы втыкаются во что‑то. Слышится судорожный вздох сквозь стиснутые зубы, тихий стук ударившегося о стену тела. Я таращусь во тьму, но не вижу ничего, кроме шевеления теней. И, не дожидаясь, пока мой противник придет в себя, с трудом поднимаюсь на ноги и тащусь к выходу.

Дверь, ведущая на задний двор, распахивается без сопротивления. Юркнув под единственную оставшуюся висеть доску, я почти не сомневаюсь, что сейчас кто‑то ухватит меня за лодыжки и потащит, кричащую и брыкающуюся, назад, в промозглый мрак полуразрушенного дома.

Но нет. Оглядываясь через плечо, я вижу лишь приоткрытую дверь, ведущую в тьму небытия. Животный инстинкт, доведенный до остроты лезвия в течение многих дней, недель и месяцев, берет надо мной верх. Я разворачиваюсь и, как испуганный кролик (вот самое точное определение), сломя голову бегу прочь.

Глава двадцать четвертая

Я бегу, пока легкие не начинает жечь, и не особо забочусь о том, куда несут меня натруженные ноги: к машине или все дальше от нее. Новый приступ паники напрочь лишает меня способности дышать; даже когда я останавливаюсь и сгибаюсь пополам, прижав руки к бедрам, это не помогает. В ушах нарастает тоненький жестяной звон, мир принимается плавно вращаться, а разбежавшиеся по углам сознания мысли начинают беспорядочно метаться.

Я изучаю свой сдохший мобильник, словно в нем спрятаны ответы на все вопросы, но последних капель заряда не хватило бы даже на звонок в службу спасения. Как только мне удается отчасти восстановить дыхание, я оборачиваюсь.

Увидев свою помятую машину, стоящую у обочины, я пускаю слезу облегчения. Возвращаюсь на водительское сиденье, лихорадочно кручу ручку, опуская стекло дверцы, барабаню пальцами по рулю и, вытащив из кармана свежую пачку сигарет, коряво вскрываю ее. Прикуриваю и глубоко затягиваюсь, но от этого меня только сильнее трясет, поэтому сигарета летит на влажный тротуар, а стекло вновь поднимается. Я впервые осознаю, что теперь мне решительно некуда идти и некого просить о помощи. Мне приходит в голову мысль навестить чету Шоу, но, по результатам прошлого визита, они захлопнут дверь перед моим носом – и будут, конечно,