Пустите тупицу в Америку - Андрей Михайлович Дышев

а сам принялся заваривать чай. Молчание становилось невыносимым, но я понял, что все мысли Лаврова заняты размером взятки, которую он намеревался с меня востребовать. Я приготовился отдать за свободу все, что у меня еще осталось.

Наконец, Лавров поставил передо мной чашку, налил в нее чая, сел напротив и стал курить. Он курил и смотрел на меня, а я, обжигаясь, пил крепкий, как чифирь, чай, и думал о том, что если попаду на нары, Настя не станет меня ждать и вернется к Чемоданову.

– Ну что с тобой делать, Савельев? – спросил Лавров.

– Я могу заплатить, – с трудом произнес я, исподлобья глада на Лаврова.

Он вдруг рассмеялся, затушил сигарету и отставил пепельницу в сторону.

– Ты по-прежнему думаешь, что все можно купить?

Меня поразил его вопрос, в котором таилась скрытая осведомленность.

– Не все, но… – пробормотал я, пытаясь смягчить прямолинейность своего предложения.

– Далеко не все, – перебил Лавров и лицо его стало жестоким. – Меня, например, невозможно.

У меня все оборвалось внутри. "Вот это вляпался!" – подумал я.

Лавров достал из ящика стола лист бумаги с отпечатанным на нем мелким текстом и протянул мне.

– Это подписка о невыезде, – сказал он. – Иди домой, закройся и сиди тихо, как мышь. Когда будет надо, я тебя вызову.

Я готовился к следственному изолятору, обыску, допросу, протоколам, а тут вдруг – иди домой! Боясь, что Лавров вдруг передумает, я торопливо подписал бумагу и встал из-за стола.

– Иди, иди! – махнул он на меня рукой.

Глава двадцать четвертая

Всюду жизнь

Я вернулся в свою вонючую «хрущевку» как во сне. Скинул с себя куртку, ботинки и забрался на тахту под одеяло. Буду спать до тех пор, пока не вызовут на допрос. Закрою глаза, и весь этот продажный мир исчезнет. И останутся только яркие и счастливые сны. И не нужны мне ни Настя, ни доллары, ни особняк. Счастье в том, чтобы ни от кого не зависеть и ничего не хотеть.

Не знаю, сколько я проспал. Но когда открыл глаза, за окнами по-прежнему было темно. Наверное, такое свойство у этой квартиры: сюда никогда не проникает солнце. Я лежал, глядя на потолок, и прислушивался к шороху в прихожей. Кто-то ковырялся в замке. "Опять милиция? – почти равнодушно подумал я. – А почему не звонят?"

Дверь тихо скрипнула. Щелкнул включатель. По полу загромыхали тяжелые ботинки. "Да тут, наверное, целое отделение!"

– Я не понял, Витек, а что это за коробки? – раздался чей-то голос.

– А хрен ее знает, – отозвался второй. – Может, моя стерва уже вещи упаковала?

Я резко вскочил с тахты и, щурясь, посмотрел на освещенный лампочкой дверной проем. В прихожей стояли трое небритых мужчин в спортивных шапках, надвинутых на глаза. Они тоже с удивлением уставились на меня.

– Оба! – сказал один из них – коренастый, с массивным сизым носом и серым от щетины лицом. – А это еще что за дятел?.. Эй, мужик! Ты что тут делаешь?

– Живу, – ответил я.

Небритые физиономии вытянулись от удивления.

– Я не понял, Витек, – сказал худой, как подросток, мужчина. – Это что? Хахаль твоей бабы, что ли?

– Сейчас разберемся, – ответил Витек и зашел в комнату.

Трое незнакомцев, пахнущие водкой и табаком, обступили меня.

– Ребята, – сказал я. – Если вы пришли грабить, то я могу предложить вам только компьютер.

– Наглеет, – сказал самый рослый с тугим пакетом в руке. – Отмочалим его и в окно выкинем?

– Погодь, – ответил Витек. – Разобраться надо, как он сюда попал.

– Ты, падла! – вдруг громко и истерично выкрикнул худой. – Ты как сюда попал?

"Лучше бы Лавров оставил меня в изоляторе", – подумал я.

– Я купил эту квартиру, – тихо сказал я и попытался улыбнуться. – Сейчас покажу документы…

– Купил? – переспросил Витек и скривил лицо. – Как ты мог ее купить, жопа, если это квартира моя? Я здесь прописан, понял! Я только вчера из зоны вернулся. Хватай манатки и вали отсюда, пока мы тебе кишки не выпустили.

– Это какое-то недоразумение, – пробормотал я, надевая ботинки.

– Я тебе щас устрою недоразумение! – завопил худой.

– Это моя стерва хату продала, – прошептал Витек. – Замочу суку…

Я не знал, что мне теперь делать, как выгнать этих уголовников из своей квартиры. Спорить с ними не имело никакого смысла. Я накинул на плечи куртку и покорно вышел из квартиры.

– Еще раз тут появишься – тебе кранты, – предупредил Витек. – Эта хата была моей, моей и останется. Понял?

На улице было ветрено. Шел мокрый снег с дождем. Я забыл дома часы, и потерял ориентировку во времени и пространстве. Где я? Сейчас утро или вечер? Какое число? Подняв воротник, я брел по незнакомым темным дворам, покрытым грязными сугробами, проваливаясь по щиколотку в жидкую грязь. Я не выбирал дороги, шел прямо, в надежде, что рано или поздно выйду к какой-нибудь станции метро.

Когда я, наконец, вышел на широкую улицу, ярко освещенную фонарями, у меня зуб на зуб не попадал от холода. Мокрый, в грязных ботинках, я спустился в подземный переход, и только там обнаружил, что оставил дома не только часы, но и бумажник с деньгами. Я обыскал все карманы, но не нашел даже нескольких рублей на метро, чтобы доехать до дома Насти.

– Скажите, который час? – обратился я к проходящему мимо мужчине.

– Без четверти восемь, – ответил он.

– Это утро или вечер? – уточнил я.

Мужчина как-то странно взглянул на меня и, не ответив, ушел.

Чтобы согреться, я встал у вентиляционного люка, из которого шел теплый воздух. Рядом, на полу, спал волосато-бородатый бомж и несколько рыжих разнокалиберных собак, но это меня ничуть не смущало. Живительное тепло обволакивало меня со всех сторон, и я испытывал чувство близкое к счастью. Я вынул мобильный и проверил остаток денег на его счету. Осталось три доллара – на несколько минут разговора.

Я набрал номер Насти и долго слушал длинные гудки.