Анна и Сергей Литвиновы - SPA-чистилище

Он нажал на «отбой» и отшвырнул трубку. Осклабился.

– Ты ведь, Петрович, свою падчерицу, кажется, очень любишь? Ну, ничего – скоро у тебя будет шанс сказать все то хорошее, что ты о ней думаешь. У нее на похоронах… Правда, ай-яй-яй, никто не увидит ее хорошенького личика – потому что хоронить ее придется в закрытом гробу…

Ходасевич бросился через стол к Марату. Сжал его руками за горло. Прошипел:

– Что ты творишь, подонок!

Марат ударил полковника ладонями по ушам. Удар вышел болезненным. Хватка Ходасевича ослабла. Его противник вскочил и отпрыгнул к окну.

– Ах, ты, сволочь!.. – сказал он, поглаживая шею. – А еще говорит, инфаркт у него!..

– Ты же знаешь… – тяжело выдохнул Валерий Петрович. – Есть общее правило… Никогда не трогать семьи…

– У нас тут, Ходасевич, пошла игра без правил.

– Если ты хоть пальцем дотронешься до моей падчерицы – предупреждаю! – я тут же сдам пленку в Си-эн-эн!

Убийца усмехнулся:

– Боюсь, что твоей Татьяне к тому моменту уже будет все равно.

Ходасевич откинулся в кресле. Поразмыслил минуту. И наконец сказал:

– Останови их. Я покажу, где запись.

Марат хмыкнул:

– То-то же. И скажи спасибо, Ходасевич. Только по старой дружбе я тебя в расход не пускаю. И еще потому, что ты наш.

«Нексия» довезла полковника – с черным мешком на голове – лишь до площади трех вокзалов. Там с него сняли капюшон и выволокли наружу. Из четверых похитителей с ним остался один. Остальные трое погрузились в авто и умчались.

Практически сразу подрулил черный «Пежо Бокстер» – большой, как гроб. Полковник немедленно обратил внимание на номер: эр – триста семьдесят пять – вэ – у – сто семьдесят семь. И хоть память его была далеко не столь безупречна, как у бомжика Павлуши, он сразу вспомнил комбинацию цифр. Именно ее гений-аутист называл, описывая похищение мальчика-таджика.

«Непрофессионально, – подумалось Ходасевичу. – Совсем непрофессионально. Может, и вправду убийцы – что называется, приглашенные гости? Нанятые отморозки?»

– Залезай! – скомандовал ему первый сопровождающий.

Валерий Петрович забрался в микроавтобус. Там уже сидели трое: шофер и мужик на переднем сиденье. И еще один – сзади. Все трое казались безразличными ко всему на свете – и, в самом деле, не производили впечатления профессионалов. Во всяком случае, они позволили Ходасевичу сесть куда он хочет – и никто не зафиксировал ему руки: получалось, что во время движения или на любом светофоре полковник мог попытаться открыть дверь и выскочить.

– Куда едем? – спросил водитель – совсем как таксист.

В его голосе полковнику почудился украинский акцент.

– В Листвянку, на улицу Чапаева, на участок Аллы, – бросил Ходасевич, и никто не стал задавать ему больше вопросов. Никто не стал узнавать дорогу. Они знали, куда ехать. Они там уже бывали. Машина снялась и рванула по направлению к Щелковскому шоссе.

Очень неважный признак. Как и то, что они используют ту же самую машину. Скорее всего они просто не собираются оставлять полковника в живых.

Одна надежда на то, что следователь Анжелика Ивановна сработает как надо…

Уже начались вечерние пробки – день незаметно сгорел, оставив вечернее солнце дотлевать в окнах многоэтажек.

Гигант «Пежо» не спеша тянулся к выезду из города. В машине не разговаривали. Водитель запустил во всю дурь радио «Шансон».

Валерий Петрович исподволь оглядел похитителей. Лет тридцати пяти – сорока, все славянской наружности. Стрижки короткие; чувствуется – в прошлом – военная или милицейская выправка.

А тот мужик, что сидит рядом с шофером, и вправду чем-то похож на Ивана Ивановича – насколько полковник мог судить по портрету кисти Любочки и фотографиям в доме Аллы Михайловны. Немудрено, что пенсионерка тогда, во вторник, издалека обозналась…

Да, мужики на вид ничего особенного собой не представляют. И ничего подозрительного. Приехали в столицу зашибить деньгу. Сделать свою работу. А работа у них – убивать…

И наметанному глазу видно: как минимум двое из них вооружены. Кожанки топорщились под мышками.

Они подъезжали к посту ГИБДД на выезде из города.

«Только бы эта Анжелика не проявила ненужной самодеятельности! – взмолился про себя Ходасевич. – Только бы не подала, например, меня в розыск, не заявила по официальным каналам о похищении человека! Если нас остановят и стрельба начнется здесь, внутри машины, – у меня будет уж совсем мало шансов».

Но нет, гибэдэдэшников миновали без происшествий. Постовой скользнул по «Бокстеру» воловьим взглядом. Вполне может быть, что Анжелика Ивановна, старший следователь ***кой райпрокуратуры, вообще не смогла ничего сделать. Тогда – кранты.

Узкое двухполосное шоссе двигалось без всякой охоты. Начался вечерний исход из города, и они то и дело застревали на светофорах.

Ходасевич закурил – ни сигарет, ни зажигалки у него никто не отобрал – и вспомнил, как он впервые ехал в Листвянку. Это было – боже мой! – совсем недавно, всего-то в субботу утром. А сейчас он, может, отправляется в последнее путешествие в своей жизни. Кто бы мог подумать, что он последний раз увидит солнце в тихом стародачном поселке!..

Как вряд ли предполагали именно здесь завершить свой земной путь Алла Долинина и мальчик Бури…

Менее всего полковник хотел, чтобы их убийцы остались безнаказанными. Дело было далеко не в гордыни – или же ответственности перед «заказчиками». Валерий Петрович узнал – и в какой-то степени полюбил – Аллу. Да и таджикского пацаненка – тоже. И еще Ходасевичу свойственна была обостренная тяга к справедливости – черта характера, весьма не способствовавшая его карьере в разведке. Тут Марат оказался, к сожалению, прав.

Выкурив очередную сигарету, полковник прикрыл глаза.

…Запись, которую он увидел сегодня на экране монитора пианиста Ковригина, предварительно отослав хозяина на кухню, не произвела на Ходасевича шокового впечатления.

Слишком много убийств и казней стало показывать в последнее время телевидение – в том числе и, увы, документальных.

Изображение было неважного качества – похоже, снимали мобильником. Однако лица участников трагедии можно разглядеть легко. Опознать их всех удастся. А одного – убийцу – просто ни с кем не спутаешь.

Вот он, пожилой бородач, держит в руке пистолет. Улыбается. Вокруг горный пейзаж, лес, полянка, кустарник. Бородатые люди. Все довольные, пьяные или обкуренные. Ржут. Перед ними – на коленях человек со связанными за спиной руками.

Пожилой бородач – по всему видно, он здесь главный – приставляет дуло едва ли не в упор к голове пленного. Стреляет. Пуля входит несчастному в лоб. Тот быстро падает на бок. Палач улыбается. Его соратники радостно ржут, хлопают друг друга по плечам… Конец фильма.

Ничего по нынешним временам особенного.

Если бы расстрелянный человек не был одет в полевую форму российского офицера – даже знаки различия видны: капитан.

А его палач не был одним из лояльных Кремлю руководителей маленькой, гордой, почти независимой северокавказской республики…

Да, запись была бомбой. Совершенно понятно, какой шум начнется – в мире и даже в стране, – если обнародовать эту запись.

Понятно, кому это повредит больше всего. Именно тому бородатому главарю.

Неизвестно, кто снимал, откуда всплыл компромат – однако он как-то попал в руки независимой журналистки Ани Вержбицкой. И она готова была обнародовать запись.

И ради того, чтобы сдержать скандал, не пожалели жизни троих человек – двоих женщин, Анны Вержбицкой и Аллы Долининой, и одного ребенка, малыша Бури.

И Ходасевичу подумалось: «Вдруг нынешний «заказ», что рьяно взялся исполнять Марат и его люди, – не задание сверху, а не более чем своего рода «халтурка»? И он выполняет не приказ, а заказ – того самого, столь скомпрометировавшего себя кавказского руководителя? Что ж, и такое может быть… Но… Какая, в сущности, разница… Трое-то – двое женщин и мальчик – мертвы, и их не вернешь…»

Надо смотреть правде в глаза: сейчас покарать и Марата, и его заказчиков – кем бы они ни были – никаких возможностей у Валерия Петровича все равно не имелось… Самому бы уцелеть… Ходасевич прикинул собственные шансы. Они, честно говоря, были крайне невелики. После того как сопровождающие получат запись, вряд ли они оставят его в живых.

Вся надежда на Анжелику. Но правильно ли она сработает? Сумеет ли убедить Ибрагимова действовать? Пройдет ли по инстанциям его просьба?

А если даже так: каковы у него шансы уцелеть в будущем столкновении? Наверно, один из десяти, не больше…

«Вот ведь как бывает, – подумал Ходасевич, – за всю свою карьеру в разведке я только однажды – тогда, в Анголе, – подвергался по-настоящему смертельной опасности. Опасность провала – она была всегда, каждодневно. А вот чтоб убить… Убить меня почему-то пытались только в мирной жизни[8]… А жить все равно хочется…»