Песнь лабиринта - Ника Элаф

открыть дверь, – ввел ее в церковь под руку и шел с ней по проходу, как будто она была невестой. Как будто шла к жениху. Как будто у них была какая-то свадьба-перформанс: готичный жених в черном и гости в странных нарядах.

Алис вдруг стало неважно, как на нее смотрят, – ей было просто смешно и весело. Ей хотелось, проходя мимо, показать средний палец всем этим постным лицам и поджатым губам. Ограничениям, правилам, бесконечным «как положено». Всему, что было лишь выдумкой, фикцией, чужой больной фантазией, а не реальностью. Она не была больше испуганной девочкой, в ужасе сжимающейся от жутких назидательных историй и ожидающей страшной кары за свои грехи. Не была больше изгоем, который ищет одобрения и принятия, подстраиваясь под других, и делает не так, как хочет, а как надо и как принято, потому что это безопаснее всего.

Нет. Она была собой. Вот такой, какая она есть. В ботильонах и шляпке, которую надела первый раз в жизни, под руку с обаятельным пожилым хулиганом, оказавшимся отцом ее мужчины, и, черт подери, ей это нравилось! Она имела право носить что угодно, и даже красные туфли. Она только что выпила виски и ела шоколад, целовалась с Марком в подсобке и сейчас слушала, как Кристоф Деккер тихо шепчет ей какие-то шуточки и отпускает комментарии по поводу гостей.

Наконец усадив ее на скамью, он сообщил, что сын весь в него.

– Неужели? – прошептала Алис.

– Я когда-то тоже положил глаз на одну сногсшибательную красотку, – он указал взглядом на Жанну, – которая была, в общем-то, слишком хороша для меня. Но… полюбить – так королеву, проиграть – так миллион! – Кристоф помолчал, вслушиваясь в слова священника. А потом грустно добавил: – Но лучше не одновременно. А то королева… хм… может расстроиться.

Глава 9

Марк взял бокал вина с подноса, отпил глоток, быстро и незаметно огляделся. Мэра они уже изъяли – чашка кофе с его отпечатками только что отправилась в пустующую комнату с бабушкиными вещами, где они с Алис устроили базу: принесли ноутбук и чемоданчик, ультрафиолетовую лампу, приготовили все для работы. Мелати, исполняющая роль официантки и вооруженная белыми перчатками, должна была отнести туда чашку и наклеить стикер.

Оставались еще директор гимназии и врач. Нужно было ловить момент, чтобы вовремя забрать у них посуду: врач пил сок, директор – вино. Но пока они не торопились, и тот, и другой расхаживали с бокалами и тянули свои напитки по чуть-чуть, едва к ним прикасаясь. Директор явно выжидал удобный момент, чтобы подойти к Жанне, а врач не сводил глаз с Жана, который двигался в плотном окружении людей: стоило отойти одному, как тут же на его место подлетал другой. И дело было даже не в его влиятельности и не в том, что он брат Жанны Морелль, просто каким-то непостижимым образом ему удавалось распространять вокруг себя эту ауру святости, на которую велись плохо знающие его люди. Марк фыркнул про себя. Всем не терпелось потереться возле его дядюшки, словно это неземное сияние могло перейти на простого смертного от одного лишь прикосновения к одежде. Хорошо хоть наложением рук еще не лечил.

Вишенкой на торте стало явление мадам Форестье. Разумеется, мать ее пригласила. Слава богу, сама Тесс к Марку не подходила, держалась около Жанны, но взгляды на него бросала глубокие и понимающие. Ей явно хотелось, чтобы он начал расспрашивать про деда, про это их учение и прочую паранормальную хрень, просил совета. Именно сейчас, конечно, осознал и проникся! Когда, как не на похоронах бабушки! Нет уж, спасибо. Последнее, что ему было нужно, – снова выкапывать сейчас этот чертов «дар», способности, которые можно было бы обернуть во благо. Ну да, если опять попытаться вывернуться наизнанку и стать таким же бесстрастно-просветленным, как мадам Форестье. На хер.

Раздражение копилось слишком быстро. Марк и без того с трудом выносил подобные сборища – звучание большого количества людей слишком выматывало. Особенно такое: тщеславие, зависть, гордыня, высокомерие, презрение к нижестоящим, желание обратить на себя внимание, сливающиеся в общую мучительную какофонию вечного недовольства, вечного желания большего, упакованные к тому же в зубодробительно фальшивую светскую обходительность.

И этот культ его прославленных предков, «влиятельной семьи». «Ах, сама Жанна Морелль из рода д’Аннетан, блестящая и талантливая, три раза попадала в список самых влиятельных женщин мира по версии «Форбс», выступала в защиту климата еще до того, как это стало модным, а как она задает тренды в политике!» «Ах, месье Деккер, прославленный гонщик, звезда автоспорта!» «Какая все же интересная и красивая пара, жаль, что они в разводе, хотя и расстались тоже красиво, никаких грязных скандалов!», «О, что вы, говорят, они еще вместе, просто неофициально. Возможно, на это есть свои причины», «Ах, профессор Морелль! – И шепотом: – О, он очень непростой человек, из тех, кто держится в тени, но на самом деле… ну, вы понимаете, о чем я. Слышал, что…» И дальше неразборчиво, и этот намекающий многозначительный взгляд – сначала на какую-то из приглашенных Жанной шишек из правительства, а потом наверх.

В такие моменты Марк особенно остро чувствовал родство с дедом. Чувствовал себя таким же, как он. Сумасшедшим, о котором предпочитают не вспоминать. Стыдной, неудачной историей, тем, кто не только не внес свой вклад в укрепление семейной крепости, но и напротив – является постоянной угрозой ее целостности. Темным пятном на этой сиятельной фамилии, которое стараются вежливо не замечать, и лишь скорбно поджимают губы, признавая, что и такое случается. В конце концов, в семье не без урода – даже в такой знаменитой и влиятельной, как у них.

Он посмотрел на портрет Беатрис, увитый лилиями, и подумал, что как раз она, возможно, относилась бы к нему иначе. Видела бы в нем не наследника и продолжателя великого рода, который все время должен сделать что-то больше и лучше, а всего-навсего родного внука. Могла бы просто любить, а не страдать из-за неоправдавшихся надежд. Она ведь так любила и старалась спасти деда, даже когда понимала, что все идет к трагической развязке, и из последних сил пыталась защитить свою семью. Она не ждала ни от кого великих свершений, она просто хотела жить счастливо, в любви и согласии. А теперь ее прах в урне стоял в скромном провинциальном колумбарии, куда его перенесли после церемонии в церкви, рядом с прахом Ксавье Морелля, а не