Мертвый сезон. Мертвая река - Джек Кетчам

Их напряженные взгляды скрестились на пустой дороге, стелющейся впереди.

4:22

Мужчина в красной охотничьей рубашке шел по пляжу в каком-то оцепенении, не подозревая, что за ним следят. Как ни крути, а получалось, что он не только упустил жертву, но и не обнаружил ее следов где-либо в лесу. Это могло означать только одно – тот парень все еще где-то в доме. Краснорубашечник не знал, как такое могло быть, но не мог прийти к другому выводу.

Он чуть ли не вдвое прибавил шагу, торопясь назад к дому, – но лишь обнаружил, что всю местность уже заполонили какие-то новые люди. И, что хуже, все – вооруженные. Среди них не было того нужного ему мужчины из дома – видимо, его уже увели в безопасное место.

Краснорубашечник понимал – теперь стае придется покинуть пещеру и углубиться на север, еще дальше в лес. Ему придется рассказать соплеменникам об этом, и это его угнетало. Они скажут, что это его вина. Он был старшим, и его обвинят в провале охоты, в том, что он не смог выследить последнего выжившего. Его разозлило то, что о нем так плохо подумают. Гнев затуманивал глаза, он не мог думать ни о чем другом. Гнев притупил его чувства и не позволял услышать, как человек, назначенный ему в жертву, неуклюже движется позади.

Делая каждое свое движение как можно более неслышимым.

Припадая к камням.

Охотясь на него.

4:25

Мардж не знала, жива ли еще Лора. Можно ли жить после стольких ударов ножом? Она наблюдала столько, сколько было возможно, и Лора все еще была жива, когда Мардж уже не могла этого выносить, когда в ее желудке не осталось ничего, от чего можно было бы избавиться.

Она видела, как мужчина вылил ей в лицо ведро вонючей воды, как затрепетали ее веки. Тощий запалил над костром еще один факел, на смену прогоревшему, и прислонил к стене. С тупым ужасом она наблюдала, как мужчина наклонился над Лорой и ножом срезал с нее мокрые джинсы, сорвал окровавленную рубашку с тела. Она старалась не смотреть на Лору, а только на душегуба. Тощий придавил руку девушки к полу, замахнулся; прежде чем Мардж поняла, что к чему, лезвие топора обрушилось на сгиб локтя, отделив все, что было ниже.

В тот раз, когда ее вырвало, внутри ее еще что-то осталось.

Она услышала громкий шипящий звук, и ужасная вонь наполнила комнату. Дрожа, Мардж повернулась, чтобы снова посмотреть на тощего, и увидела, что он прижег ее рану факелом. После дикарь уселся на пол, скрестив ноги, и стал пить кровь Лоры, сцеженную им в щербатую миску.

От скользкого пола и черной блестящей раны вздымался пар. Возможно, Мардж и тогда стошнило, но теперь она не могла вспомнить. Глаза Лоры были все так же открыты. «Наверное, она уже ничего не чувствует, – думала Мардж, – ничего не понимает. Наверняка у нее шок». Тощий бросил пустую миску и подтянул ее оставшуюся руку по полу к себе; глаза Лоры загорелись знанием и ужасом, и Мардж поняла – спасительное забытье не снизошло на нее.

За секунду до удара топора о мясо она успела отвернуться. Она откинулась к дальней стенке клетки, почти вплотную прижавшись к лежавшему там пареньку, и зажала ладонями уши, чтобы не слушать все эти звуки – шелест пламени и жуткий плеск вытекающей из ран крови, треск костей и сдавленные крики. Ноздри снова защекотала вонь паленого мяса. Он снова прижег рану. Тощий старался как можно дольше поддерживать в ней жизнь, и Лора подыгрывала ему, продолжая инстинктивно, слепо цепляться за жизнь. Разве не понимала она, что в данном положении ей гораздо лучше умереть? Какую же злую шутку сотворила над ней природа – ее выносливость оказалась не менее жестокой, чем выходки этого дикаря. «А что буду делать я, – думала Мардж, – если… нет, не если, а когда подойдет моя очередь сносить все это? Я тоже буду молиться о том, чтобы шок поскорее меня прикончил? Я, протянув так долго, буду надеяться на смерть?.. А как бы вела себя Карла на моем месте?»

Мысли о сестре резанули глубоко, задели только-только переставшие вибрировать струны души. Казалось, что этому кошмару не будет конца; но вот наступила тишина, и она снова повернулась к бойне лицом. Мардж просто надо было – ради себя самой и ради Лоры – увидеть, что тощий сотворил с ней. И все-таки, чтобы сделать это, ей пришлось собрать всю волю. Снова открыв глаза, она очень быстро убедилась, что ее мужество вычерпано до самого дна. «Воля к жизни», «непокорность» – как это дерьмо ни называй, а отметки-то все равно на нуле.

Все тело Мардж заходило ходуном. Она сама не заметила, когда начался этот тремор, но он очень быстро забирал остатки ее сил, это трудно было не отметить.

У Лоры были по локоть отрублены руки, и по колено – ноги. Все обрубки тощий сложил здесь же, рядом с ней, как дрова. Лора меж тем не умирала. Веки, прикрывавшие ее остекленевшие глаза, изредка вздрагивали, а грудь вздымалась и опадала в судорожных, спазматических вздохах.

Ее рот был широко открыт. Он насадил ее язык на рыболовный крючок – и теперь медленно тянул его наружу, ухмыляясь в слепом удовольствии идиота, наблюдая, как кровь стекает у Лоры по подбородку и капает на грудь. Тощий полез в карман и снова вынул нож; зафиксировав лезвие, он потянул крючок еще немного, осторожно подрезал язык у корня, с одной и с другой стороны, и, когда тот повис на одной только пленке, рывком выдернул его. Он немного подержал насаженный на крючок орган перед глазами, словно любуясь. Встав перед Лорой на колени и убедившись, что она видит, он снял его с железного зацепа, сунул в рот и начал с чавканьем жевать.

Потом тощий подполз поближе, и лезвие блеснуло где-то между ног Лоры. Так и не получив свое более естественным образом, изверг прибег к другому типу изнасилования.

Вопль, заглушенный изолентой, обрел какое-то совсем уж нечеловеческое качество. Он спиралью взвился под своды пещеры, забился где-то на дальнем конце диапазона, где человеческое ухо еще способно постичь звук, – и вмиг упал до какого-то жуткого утробного хрюканья, а потом и вовсе оборвался, как обрезанный.

Именно тогда Мардж, сидя на полу клетки, зажмурившись и качаясь из стороны в сторону, поклялась убить тощего, если сможет.

Годишься ли ты на что-нибудь без своей