Эндрю Тейлор - Анатомия призраков

Фрэнк засмеялся; звук поднялся из него, как пузыри из воды.

— Вы так говорите, как будто привидения — наши пленники.

— А разве нет, в некотором роде? Гуманная власть позволяет узникам время от времени вращаться в обществе. Вы видели свою леди лишь однажды?

— Могут ли призраки являться во снах? Иные считают, что могут. В таком случае я видел миссис Уичкот много раз, как до ее смерти, так и после. Она была очень красива, знаете ли.

— Я видел ее портрет.

— Ее призрак, однако, я видел лишь единожды, в саду, — Фрэнк говорил медленно и расслабленно, как сонный ребенок. — То есть, лишь однажды наяву.

Как человек разумный, Джон осознавал, что они оба пьяны, что он устал, а Фрэнк крайне взвинчен. Ни словам, ни мыслям, ни поступкам нельзя доверять. И все же под журчание сонного голоса ему начинало казаться, что он не просто слушает рассказ, а словно живет в нем.

— Пятница, третье марта, — произнес Олдершоу. — Две недели после того, как нашли ее тело.

Холдсворт очутился за глазами собеседника, заключенный в его черепе, пойманный в капкан другого времени и места. Не то он явился к Фрэнку, не то Фрэнк к нему; кто знает? Что, если это обоюдный процесс? Что, если это диалог?

Там и тогда, вечером третьего марта Фрэнк пребывал в напоминающем транс состоянии, в котором его вялое тело словно парило в густой, вязкой жидкости. Он покачивался под самой поверхностью сознания, привязанный к поплавку лихорадочного возбуждения. Голова напоминала бурлящий котел. Фрэнк знал, однако… или Холдсворт знал, или оба они знали, тогда и сейчас… что после ужина с Уичкотом в тот вечер он пил кофе чашками, а также вино, пунш и лауданум, и все это было как-то связано с состоянием его рассудка.

Фрэнк находился в своей спальне в Иерусалиме; было холодно.

Наконец неудобства стали непереносимыми. Он скатился с кровати, медленно и ощупью, подобно старому слепому старику, и засунул ноги в тапочки. Затем вышел в гостиную, где камин еще давал немного тепла и света.

Воздух был душным от испарений прокисшего алкоголя. Шатаясь, он направился к камину, куда его влекло оранжевое мерцание, но, охваченный слабостью, был вынужден остановиться и уцепиться за стол. Тошнота поднялась к горлу. Чувство собственной ничтожности омывало его, горчило на языке, точно желчь.

Сильвия не оставила бы его одного. Все хуже, намного хуже, она мертва.

Фрэнк, спотыкаясь, пересек комнату, машинально схватил мантию и шапочку с крючка, когда проходил мимо, открыл внутреннюю дверь и отодвинул засов наружной. Ноги сами собой направились к лестнице. Он поковылял вниз, влекомый силой тяжести, и налетел на стену площадки между этажами.

Холод сковал его. В руках обнаружились шапочка и мантия. Он натянул их, клацая зубами. Отчаянно кутаясь в мантию, преодолел остаток ступеней, открыл дверь, выскользнул на крыльцо и упал навзничь на камни двора.

Фрэнк полежал там секунду, замерзнув еще больше. Его слегка удивило, что он больше не чувствует боли. Когда влага просочилась в его кости, он обдумал жизнь с этой новой горизонтальной перспективы. Церковный двор выглядел холодным, черно-белым и упорядоченным. Слева висел фонарь над аркой, ведущей к главным воротам и привратницкой. Кроме фонаря, единственными источниками света служили луна и звезды. Над зданиями возвышался черный мир с его серебряными обитателями, невообразимо далекими. Его тяжесть сокрушала все в холодную ничтожную пыль.

Он поднялся на четвереньки. Нашел шапочку, водрузил на голову и встал.

Филипп Уичкот был прав. Какое это все имеет значение? Что вообще имеет значение?

Олдершоу был ничем и снова станет ничем. Его присутствие или отсутствие, его поступки, слова или мысли одинаково бессмысленны. Звезды будут сиять в своем холодном, черном небытии — неважно, что он сделал или не сделал. Если Господь где-то там, Он тоже ничего не значит, ведь Ему плевать, что Фрэнк совершил, и миру нет дела до Него.

Фрэнк услышал скрежет засова со стороны привратницкой. Он спрятался в тень церковной галереи, тянувшейся вдоль восточного ряда домов. Подождал, но больше из привратницкой не донеслось ни звука. На противоположной стороне колледжа или, может, еще дальше, что-то тихо скреблось и скрипело. Этот звук тоже прекратился. Фрэнк сознавал, что замерзает все сильнее, но это знание не имело значения. Холод составлял неотъемлемую часть этого странного безнравственного мира, в котором ясность мысли легкодоступна и в котором не существовало греха, а значит, не было и нужды в прощении.

Олдершоу скользнул из галереи в сады. Единственными огнями здесь были небесные. Справа от него, в тридцати ярдах позади Нового здания, частично скрытый кустами, стоял Иерихон, студенческий нужник. Фрэнк пошел в противоположном направлении, в глубь того, что казалось сгустком темноты за восточным краем часовни. Сырая трава промочила тапочки. Тени шевелились вокруг. Ему показалось, что на мосту что-то движется. Но в тот же миг оно исчезло.

Что-то или кто-то?

Ерунда, ничего там не было. Фрэнк выпрямился что есть сил, раскинув руки. Рукава мантии походили на черные крылья. Он медленно заскользил по траве.

— Теперь, — вслух сказал он. — Теперь я знаю, что могу делать все, что угодно. — Затем вдохнул холодный воздух и двинулся к Длинному пруду. — Я могу делать все, что угодно, — повторил он, на этот раз громче. — Я свободен. Я Бог. Я Святой Дух.

Он припал к земле на берегу пруда. Луна сияла из черной воды. Он коснулся ее пальцами. От кончиков побежала едва заметная рябь. Отражения звезд заплясали, и луна покачнулась и разлетелась на множество лунных осколков, мириады лун над другими планетами.

— Я Бог, — повторил он, глядя на созданные им разбегающиеся вселенные. — Я Святой Дух.

Он выпрямился и издал звук, который отчасти был смехом, отчасти — клацаньем зубов. Он принял решение пройти вдоль Длинного пруда к калитке Сада членов совета и обратно. Понаблюдать за вселенными в пруду. Затем вернуться в свои комнаты, забраться в кровать и уснуть без сновидений. А когда он проснется, Сильвия уйдет навсегда, и все снова будет хорошо.

Фрэнк мог пойти по дорожке, но держался травы, смутно подозревая, что холод и сырость некоторым образом связаны с ценностью того, что он делает. Его глаза привыкли к темноте. По другую сторону воды он различал верхушки деревьев в садах, черные силуэты на фоне неба, похожие на кончики перьев. «Черных перьев, — подумал Фрэнк, — в пару к его собственным черным крыльям». Это тоже должно что-то значить: однажды вечером в клубе принесли в жертву черного петуха, чтобы привлечь удачу.

В том месте, где пруд изгибался, Олдершоу нырнул в сгусток темноты под деревом Основателя, ниспадающие ветви которого припали к земле, словно ноги паука. Вытянув руки, он медленно вошел под его полог.

Его левая рука чего-то коснулась. Фрэнк остановился, его разум поспешно вцепился в этот неожиданный обрывок информации. Что это? Его рассудок жонглировал отрицаниями: не холодное, не мокрое, не твердое. Его руки опустились на пару дюймов, и на кратчайшее мгновение он коснулся плотной бархатистой ткани, под которой ощущались женские груди, подымавшиеся и опускавшиеся, подобно черной воде, под его пальцами. И еще он нащупал нечто металлическое, изогнутое, немногим крупнее его большого пальца.

Фрэнк завизжал, высоко и пронзительно, как женщина или ребенок. Перед глазами мелькнул бешеный вихрь. Он обернулся.

Черное на серебряном. Не мужчина… женщина.

Фрэнк снова завизжал. Он побежал, слепо ринулся в непроглядную паучью темноту под восточным платаном, где невозможно было что-то разглядеть.

Земля ушла у него из-под ног.

Святой Дух ходит по воде.

— Что это? — Холдсворт резко выпрямился. — Вон там.

Это были первые слова, произнесенные за несколько минут, а то и дольше. Олдершоу поднял голову, которая лежала на руках на столе. Воздух остывал, и в саду осталось совсем мало света, не считая свечи в окне коттеджа и звезд.

Они молча прислушались. Тихое журчание воды, шелест листьев. Крик совы.

— Утка, — предположил Фрэнк. — А может, лиса.

Холдсворт встал и медленно пошел через сад к мельничному пруду. Затем присел на корточки на берегу, набрал воды в ладони и умылся. Он знал, что должен быть пьян, но сейчас не чувствовал этого. Рассказ Фрэнка все еще висел в воздухе, подобно сну. Джон взглянул на небо, как Фрэнк в ту ночь, когда увидел привидение, и вспомнил, как Мария стояла во дворе дома на Банксайд через несколько недель после смерти Джорджи. Он нашел ее там однажды ночью; она стояла на декабрьском морозе, смотрела вверх и крутила головой из стороны в сторону, словно моряк в поисках земли. Небо было не таким ясным, как сегодня, но даже над Саутуарком светили звезды.

— Что ты делаешь? — спросил Джон.