Медвежий край - Дарья Андреевна Кузнецова

Неожиданно оказалось, что борода не только здорово прибавляла Березину возраста, но и заметно сглаживала резкие черты скул и твёрдого подбородка, оттеняла тяжёлый взгляд карих глаз. Тёмные брови тоже выделялись теперь сильнее и казались сурово нахмуренными, и нынешний Сидор куда больше походил на строгого полицейского или офицера с военной выслугой.

Не к месту подумалось, что городские слухи об их неизбежном супружестве теперь будут смущать и беспокоить куда сильнее.

Сидор оказался не только достаточно молод, но и хорош собой. Не писаный красавец, но привлекающий внимание суровостью и строгостью черт, какой-то совершенно вопиющей мужественностью. Без бороды он в мундире смотрелся бы крайне уместно, да и без него будил почти инстинктивное желание вытянуться во фрунт.

И ещё поди придумай, как с ним теперь разговаривать! Вроде бы человек тот же, каким был, только взгляд то и дело упрямо возвращался к его подбородку, рука тянулась поправить волосы, было неловко и думалось о том, что оставаться с ним наедине всё же не вполне прилично.

– Вы так совсем не похожи на белого медведя. – Антонина закончила с первым пирожком и поняла, что дольше молчать нельзя, а то она себе такого надумает! – То есть нет, похожи, но…

– Бритого? – А вот улыбка у Березина стала как будто теплее и более яркой, заразительной – оттого, что не пряталась в усы.

– Да, наверное. – Девушка не удержалась от ответной улыбки. – А не пожалеете? О том, что бороду сбрили. То есть мне кажется, что вам так куда лучше, но жаль, наверное. Женщины, случаются, грустят, если вдруг сгоряча косу отрезают. – Понимание, что говорит странные глупости, не заставило от них отказаться: всё лучше смущённого молчания.

– Скажете тоже! Коса – краса и гордость, тут же… Отрастить – дело нехитрое, – отмахнулся Сидор насмешливо и снова задумчиво потёр непривычно гладкий подбородок. Пытался себя сдерживать, но рука против воли то и дело тянулась, а взгляд – ловил отражение. Последнее сердило: что он, девица какая-то, в зеркало на свою рожу любоваться!

– А зачем тогда отпустили?

– Так получилось. Была надобность в тундре пару месяцев кряду провести, там не до бритья, да и теплее. А потом привык, и проще оно, чем брить каждый день. – Рука опять потянулась пощупать подбородок, но Березин на этот раз поймал себя на полпути и сделал вид, что хотел взять ещё пирожок. – Что Саранский? В чувство не приходил?

– Я усыпила, ему так лучше: и излечение во сне идёт, и себе не навредит, и не так мучается, всё же состояние тяжёлое. Хотя уже не такое, как было, ночь спокойно прошла. И никто его убивать не приходил, зря вы беспокоились.

– Да уж знаю. Или вы вправду думаете, что я, подозревая нечто подобное, оставил бы вас одну как единственное препятствие между убийцей и его жертвой? – Прозвучало не то насмешливо, не то укоризненно.

– Честно сказать, я вообще с этой стороны не смотрела, но… Вы что, здесь ночевали?! – сделала Антонина единственный логичный вывод.

– В комнатушке напротив, – не стал отпираться Сидор.

Бересклет припомнила; речь шла о небольшом чулане на одно окно, где прежде хранилось чистое бельё, а после – только хлопья слежавшейся пыли на полках. Пыль, конечно, убрали и кое-что из нужного положили, но трудно было представить, как там сумел разместиться мужчина размеров Березина, да ещё выглядеть после такого свежим и отдохнувшим. Тундровая закалка сказалась, не иначе.

А вот где он пирожки раздобыл?

– Как вы только побриться успели! – вырвалось у неё.

– Баня рядом, а при ней цирюльник есть, – пояснил Сидор спокойно.

– Сколько вы там ютились, в комнатушке этой? И отчего не сказали? И отчего там, могли бы и в палате какой-нибудь устроиться!

– Я пришёл вечером, вы уже спали, не будить же. А оттуда весь коридор видно и дверь в палату Саранского, – объяснил он свой выбор.

– Но там же тесно! И неудобно… Сидя вы, что ли, спали? – посетовала она.

– Одну ночь мало поспать – невелика беда, не волнуйтесь, – улыбнулся он. Беспокойство девушки согрело.

– То есть Верхову вы не застали, когда пришли? – И Антонина поспешила поделиться и деталями визита, и своими соображениями о поведении Веры. – Здоровье у неё и впрямь слабое, но не понять почему. Думала, это всё из-за нервов и оттого, что ей жизнь не мила, но странно как-то – не столь уж безрадостно её существование, да и сама она не кажется вовсе уж несчастной и забитой. Но в душу чужую не заглянешь, а жаль! Я бы, может, поняла, отчего она так за мужа своего держится. Понимаю, любовь была бы или идти некуда, но, мне кажется, это не тот случай.

– Может, и найдётся ответ. – Сидор задумчиво нахмурился. – Допрошу сегодня, есть кое-какие мысли.

– А вы вчера что-то узнали? – полюбопытствовала Бересклет.

– Нет, – с сожалением признался он. – Поздно уже было людей беспокоить, да и подумать хотелось. Прошёлся. И то – зазря, ничего путного не придумал. Думал пару перепёлок подстрелить, тоже не вышло.

– А может, мы всё усложняем и виноват учитель? – предположила Антонина. – Не так уж и плох был план! У нас один преподаватель был, он любил приговаривать, что самый правильный ответ – почти всегда самый простой…

– Посмотрим.

Пирожков оказалось достаточно много, чтобы хватило не только Бересклет, которая уже тремя вполне насытилась, но и её начальнику. Пока он заканчивал завтрак, она ещё раз осмотрела Саранского и убедилась, что тот вполне благополучен – насколько это возможно в его положении. Мужчине предстояло долгое, даже несмотря на помощь Антонины, восстановление, но прогноз делался всё более оптимистичным с каждым часом. Однако трубку она всё равно решила оставить до вечера, на всякий случай, чтобы не нервничать из-за этого во время обыска: в крайнем случае справится Томский с мехами. О том, что пациент шёл на поправку, говорило не только чутьё жiвницы, но и внешние признаки: понемногу восстанавливалось слюноотделение.

Пригодная к использованию капельница, книги, аккуратно заполненные карты тех счастливчиков, кому повезло его стараниями выжить после ботулизма, – без всего этого у бедолаги Саранского было бы куда меньше шансов. Новый повод поблагодарить Лаврентьева, хоть иди в церковь и ставь ему в память свечу: Антонина не отличалась религиозностью, но иного способа выразить чувства не видела. Ещё бы неплохо довести до конца его начинание с электричеством, но когда это ещё случится!

– Сидор, а вы не знаете, что это за подвески? Какие-то амулеты? – полюбопытствовала она, в очередной раз зацепившись взглядом за шнурок, висевший в изголовье кровати.

Его сняли с шеи Саранского вместе с крестиком, с ним и повесили рядом, когда раздевали пациента, – требовалось освободить шею, а вещи для охотника явно имели одинаковую важность. Грязную одежду очень хотелось выбросить, но распоряжаться чужими вещами Антонина не привыкла, поэтому договорилась с прачкой, и та пообещала сделать всё возможное; сапоги и ремень были убраны в шкаф в морге, с тем чтобы после выздоровления вернуть, – вещи добротные, недешёвые. А подвески рука не поднялась убрать далеко: если он искренне верит, пусть будут рядом, такое соседство пойдёт на пользу.

– Где? – уточнил Березин и подошёл, чтобы взглянуть ближе, остановился позади Антонины. – А, вот эти? – Он потянул за шнурок, подчёркнуто не касаясь предметов на нём. – Да, знаю. Это гынрырэтыльин, личные защитники, у чукчей принято.

– А что они делают? – пробормотала Бересклет.

Для того