Лин Гамильтон - Африканский квест

Когда я просматривала каталоги, меня поразило, каким изменчивым может быть рынок. Я проследила один тип монеты в течение трех лет аукционов ЭСЛ. Говорилось, что монета, которую я выбрала, особенная: на ней была голова Элиссы Дидоны, а не Танит, у нее был особенный головной убор, восточная тиара, как говорилось в распечатке, очевидно, выделявшая монету среди других. Были и другие черты, очевидно, тоже считавшиеся особенными. Она привлекла мое внимание высшей ценой, какую я только видела, сорок пять тысяч долларов, благодаря тому, что была в превосходном состоянии и являлась очень редкой. В начале трехлетнего периода их существовало около десяти. Моей первой мыслью было, что неплохо бы иметь парочку таких, припрятанных на черный день, но после того, как просмотрела весь материал, я не была в этом столь уверена. Через год после первого появления на аукционе появилась такая же монета, но оценена была в двадцать пять тысяч. В конце трехлетнего периода цена упала до двенадцати. Тоже большие деньги, но если их прятать где-то в ящике стола, можно внезапно обнаружить, что они стоят меньше, чем было за них заплачено. Это могло быть временным положением, как утверждалось в каталоге ЭСЛ, а могло и нет.

Я решила, что на цену могут влиять только два условия, состояние и общее количество. Судя по распечатке, все эти монеты были в превосходном состоянии, поэтому как причина изменения цены оно исключалось. Объяснением оставалось только количество; то есть за прошедшее время на рынок поступило еще несколько таких же. Следовательно, владей я парочкой монет, мне бы не хотелось, чтобы на рынке они внезапно появились в большом количестве.

Я задумалась, при каких обстоятельствах они могут вдруг появиться во множестве? Единственной возможностью была находка клада. На протяжении истории люди закапывали в землю вещи, которыми дорожили, в том числе и монеты, особенно в тяжелые дни. Время от времени кто-то находил те клады, за которыми владелец почему-то не вернулся. Возможно, скончался или просто забыл его местонахождение. Если монеты попадали в музей, отлично, но если поступали на открытый рынок, притом в большом количестве, кое-кто мог понести убытки.

Я растянулась на кровати и попыталась разобраться во всем, что узнала. Материал о монетах был интересным. Эмиль торговал монетами, и, судя по тому, что я прочла, новое поступление монет определенно оказало бы сильное влияние на его бизнес. Если я искала причину того, что кому-то не хотелось, чтобы та или другая экспедиция оказалась удачной, ею вполне могла оказаться эта. Но откуда он мог знать, что «Стар сэлвидж» и Брайерс ищут затонувшее древнее судно? И даже если узнал, это еще не значило, что найдено будет много монет. Монеты, особенно серебряные и бронзовые, плохо сохранились бы под водой в течение столь долгого времени. И все-таки это требовало размышлений. Требовало все: «Стар сэлвидж», которая могла испытывать финансовые затруднения. Кертис: кто знает, какие еще ошибки он совершил. Где-то в группе таилась anguis in herba, как наверняка сказал бы Бен: змея в траве. Ею мог быть даже он сам. Видит Бог, только он появлялся поблизости, как каждая из жертв оказывалась мертвой.

Я почувствовала, что мне сильно хочется спать, слишком сильно, чтобы заставить себя раздеться и залезть в постель. Страницы расплывались у меня перед глазами, и я силилась не заснуть. Боялась, что если задремлю, опять окажусь в тофете с той ужасной змеей, с Джимми, делающим свое злобное замечание, с разглагольствующим на латыни Беном, Сьюзи, твердящей о беге трусцой и о том, какой вес можно сбросить. Сорок пять фунтов в год. Она часто это говорила.

Я подскочила, тяжело дыша. Схватилась за телефон, но вспомнила, что с домиком для гостей нет связи. Обулась, выскочила из двери и, спотыкаясь, побежала по идущей от бассейна тропинке.

Я постучала. Ответа не последовало. Дернула дверь, она оказалась незапертой, и ринулась внутрь.

— Входите, — сказала Нора. — Пришли как раз вовремя, чтобы присутствовать при казни. Закройте дверь и отойдите от нее. — Я повиновалась. Брайерс сидел на стуле, положив руки на бедра, под его подбородком был нож, его обвивала и обвивала веревка, прижимая руки к бокам, а корпус к спинке стула. Из пореза на левой щеке текла струйка крови. — Если побежите за помощью, ему конец.

— Что это значит? — выдавил Брайерс.

— Даже не знаешь, кто я, вот как? — спросила Нора. — Ты сидел день за днем в зале суда и даже не взглянул в лицо матери мальчика, которого убил. Ни разу. Ни ты, ни Питер Гровс.

— Вы мать Марка, — изумился Брайерс. — Вы так исхудали. Ваши волосы…

— Значит, признаешь, что убил его? — сказала Нора.

— Нет, — прошептал он. — Я не узнал вас. Вы изменились.

— Он был моим единственным ребенком.

— Я знаю. Мне очень жаль.

— Заткнись, — приказала она. — Ты хоть представляешь, каково терять ребенка? Представляешь?

— Нет, — прошептал Брайерс.

— Я потеряла все. Сына, мужа. Можно подумать, что потеря единственного ребенка сблизит вас. Нет. Муж, когда покидал меня, сказал, что мы должны идти дальше. Что я осталась в прошлом. Может, и так. Мне нравится прошлое. В нем жив мой сын, красивый, умный, обаятельный.

И в какую-то минуту все оборвалось, так ведь? Жизнь покинула Марка. И ради чего? Какого-то затонувшего судна? Какой-то нелепой истории о подводном кладбище, которое охраняет золотой морской бог. Нет такого затонувшего судна, есть только наваждение двух пожилых мужчин. Удивляешься, что я знаю об этом? Марк каждую неделю писал мне длинные письма обо всем, что делал. Он симпатизировал тебе. Доверял тебе. Тебя это хоть немного беспокоит? А?

Нож, казалось, вот-вот вопьется ему в шею.

— Да, — прошептал он. — Это непрестанно беспокоило меня с тех пор.

— Он получал в университете стипендию, ты это знал?

— Да, — ответил Брайерс. — Марк был одаренным юношей.

— Хочешь сказать, мне повезло, что он жил так долго? Вот что сказал мне священник. Я его за это возненавидела. Но то, что я ощущала к тебе и Питеру Гровсу, превосходило всякую ненависть. Я знала, что когда-нибудь тебя выслежу. Как я смеялась, когда читала рекламную брошюру этого тура. Брайерс Хэтли, профессор археологии, известный специалист по финикийскому периоду, покажет нам Карфаген так, как туристы редко его видят: холм Бирса, место легендарного основания города в восемьсот четырнадцатом году до новой эры, римский Карфаген во всем его величии и тофет, где тысячи маленьких детей были принесены в жертву ради спасения города от величайшей угрозы. Текст мне нравится. Вы писали его? — обратилась ко мне она.

— Нет. Мой деловой партнер.

— Ваш партнер был прав. Особенно насчет принесенных в жертву детей. Мы знаем об этом все, не так ли? Ребенок приносится в жертву ради чьей-то страсти к золоту. Я ведь даже не могла похоронить его. Я вижу во сне, как его тело едят рыбы или оно выброшено на берег, и его расклевывают птицы.

Нора сделала паузу, сдерживая слезы. Я наконец обрела дар речи.

— Вы думаете, что убийство Брайерса возместит это, — заговорила я, едва узнавая свой голос. Страха в нем не было, была только ярость. — И, пожалуй, кое-кто может сказать, что вы правы. А как с другими людьми, которых вы убили? Рон ведь тоже был чьим-то сыном. Красивым, обаятельным, умным. Подумали вы о его матери? А как с той красивой молодой женщиной, которую жутко обезобразил пожар на судне Питера? Ее зовут Мэгги. Я познакомилась с ней, она была веселой, дружелюбной и любила свою работу, как любил и Марк. У нее тоже есть мать.

— Не знаю, о чем вы говорите, — прошипела Нора. — Я ничего ей не делала. Хотела убить другую, дочь Питера Гровса. Тогда бы он понял, что значит терять ребенка. Заткнитесь вы, — снова повысила она голос. Но заколебалась.

Я продолжала:

— А Рик Рейнолдс? Тоже случайно погиб? Да, он был докучливым. Но у него была мать. И Кристи. Да, я знаю, она хотела, чтобы мы видели в ней пишущую о путешествиях журналистку с международной известностью, но, держу пари, даже у нее была мать.

— Что вы несете? — пронзительно крикнула Нора. — Замолчите!

Казалось, она была вне себя.

— Брайерс, — сказал Бен, врываясь в комнату. — У меня замечательная…

Я бросилась к Норе, когда Брайерс нагнулся и вместе со стулом упал на пол. Она была очень сильной, я через несколько секунд поняла, что не смогу вырвать у нее нож. Она стала полосовать лезвием воздух во всех направлениях, издавая хриплые, резкие, нечленораздельные звуки. Мы с Беном уклонялись от взмахов и оба пытались отнять нож. Я услышала глухой удар, что-то похожее на треск, Бен застонал и повалился навзничь. Из раны в верхней части его груди хлынула кровь. Я схватила Нору сзади и крепко держала. Чувствовала, что она тащит меня по полу к Брайерсу, и не могла ее остановить.