Эйлет Уолдман - Смерть берет тайм-аут

Стараясь говорить по-испански как можно лучше, раскатывая «р» и выкашливая «х», я объяснила цель своего визита. Я учила испанский два месяца на интенсивных курсах в Гватемале до того, как поступила на юридический факультет. У меня богатый словарный запас на тему продуктов питания, поскольку я вместе с учителем каждый день подолгу сидела в местном кафе, поедая пирожные и спрягая глаголы. Мне удалось объяснить, что я частный детектив из Соединенных Штатов, собираю сведения об одной американке, которая умерла в Сан-Мигеле тридцать лет назад. Женщина злобно смотрела на меня и молчала. Вдруг она хрюкнула, повернулась и вышла в дверь позади конторки. Я повернулась к Питеру и подняла брови.

— Да, нам это очень помогло, — сказал он.

— Очень.

— Что будем делать?

— Не представляю.

Мы немного подождали, и когда я уже отчаялась и хотела сказать Питеру, что мы можем спокойно провести остаток дня, поедая лепешки и посещая церкви и художественные галереи, женщина вернулась с мужчиной в полицейской форме. Выглядел он лет на двадцать старше и был сантиметров на тридцать ниже, чем женщина. У него были большие усы, и он хмурил брови. Повернувшись к Питеру, на очень правильном английском, но с ужасным акцентом, мужчина произнес:

— Я капитан полиции, начальник этого участка. Насколько я понял, вы частный детектив, расследующий преступление. Чем могу помочь?

— На самом деле, частный детектив — это я, — вмешалась я и протянула ему руку для пожатия. — Джулиет Эпплбаум. А это мой муж Питер Уайет. Он мне помогает.

Глаза капитана расширились, но я не обратила внимания на его замешательство и снова объяснила, что расследую убийство в Лос-Анджелесе, и есть основания полагать, что существует связь между этим убийством и трагической смертью, произошедшей в Сан-Мигеле в 1972 году. Я не стала уточнять, что у меня больше нет клиента, а когда был, он обвинялся в убийстве. Я подумала, что в Мексике, как и в Америке, у полицейских нет времени общаться с подсудимыми и их представителями. К счастью, капитан не спросил, чьи интересы я представляю.

— О, — сказал он. — Тысяча девятьсот семьдесят второй. Вам не повезло.

— Простите, почему? — спросила я.

— Был пожар.

— Пожар, — повторила я, теряя надежду.

— Пожар в этом участке. В семьдесят девятом. Все сгорело. Папки. Бумаги. Все наши записи. Ничего не осталось.

— Совсем ничего? — жалобно уточнила я.

— Увы! Ничего.

— Может, вы помните этот случай? — спросила я. — Молодую американку застрелили в ее доме.

— Да, конечно. Я был тогда молод. Очень молод. Новичок в полиции. Но я помню случай, когда грин… когда американку застрелила ее собственная дочь. Трагический случай. Но неудивительный.

— Неудивительный, — я повторяла за ним, как попугай.

— Конечно, неудивительный. Эти оппи способны на все. Абсолютно на все. Мы не удивились, узнав, что они дают своим детям оружие.

— Оппи? — переспросила я.

Питер прошептал мне в ухо:

— Он имеет в виду хиппи.

— О, да. Хиппи.

— Я именно это и говорю. — Капитан ощетинился. — Иппи. Американские иппи-наркоманы.

— А вы не помните, кто расследовал тот случай?

— Конечно, помню.

Я подождала. Он молчал.

— Вы можете назвать его имя? — спросила я.

Он с силой выдохнул воздух, усы всколыхнулись.

— Как вы думаете поступить с этой информацией?

— Просто хочу с ним побеседовать. Возможно, он сумеет вспомнить что-то важное. Я понимаю, что прошло много времени. Но вдруг?

— Хм.

— Я задам ему несколько вопросов. Это должно пролить свет на некоторые события.

— Вряд ли он сумеет вам помочь.

— Может и нет, прошло много времени. Но хотелось бы попробовать.

— Возможно, он занят. Вы знаете, что сейчас время очень дорого.

Теперь, я, кажется, начинала понимать.

— Конечно. Конечно, время дорого. Я обязательно компенсирую ему затраты времени.

— Все другие посетители платят и за мое время тоже.

— Другие?

— Из газет.

Я не удивилась, что до меня здесь побывали журналисты. Я не знала, радоваться или печалиться, что газеты не сделали никаких существенных выводов из своих мексиканских расследований. С одной стороны, с меня снималась ответственность за соблюдение тайны Лили. С другой стороны, я надеялась найти что-то новое, что поможет ее оправдать. Если они не смогли ничего обнаружить, это резко сокращало мои шансы на успех.

Капитан смотрел на меня с вежливым ожиданием.

— Конечно, ваше время я тоже компенсирую, — я полезла за бумажником, но он остановил меня жестом и взглянул на свою коллегу. Она смотрела в сторону, делая вид, будто происходящее совершенно ее не интересует. Убедившись, что она ему не помешает, он произнес: — Сумма в сто долларов будет приемлемой в данном случае.

— Конечно, вполне подходящая цена, — сказала я, фальшиво улыбаясь, и протянула ему деньги.

Он также фальшиво улыбнулся в ответ.

— Человека, которого вы ищете, зовут Эдуардо Кордова. Я дам его адрес и предупрежу его о том, что вы просите аудиенции.

Просим аудиенции?

— Большое спасибо, — поблагодарила я. — Как вас зовут, сэр? На кого мне сослаться при визите к нему?

— Капитан Эдуардо Кордова.

— Нет, как зовут вас?

— Так и зовут. Человек, которого вы ищете, мой отец.

Глава 27

Эдуардо Кордова-старший, крупный мужчина с огромным животом, сидел в старом кресле в своем саду. Подтяжки на его брюках походили на веревки, которыми крепят воздушный шар к корзине. На голове у него красовалась грязная поношенная панама, а усы были точь-в-точь, как у сына, только седые и испачканные кофе, который он пил, когда мы подошли.

— Садитесь, друзья, — сказал он, указывая на два деревянных стула около бледно-розовой глиняной стены дома.

Мы перенесли стулья поближе к хозяину дома и сели. В дверях нас встретила очень полная молодая женщина в старом хлопковом платье и заляпанном переднике. Пока она вела нас через дом в сад, я обратила внимание на мебель в комнатах. Резное дерево. Когда мы расположились на стульях, женщина удалилась, но вскоре вернулась с большим стеклянным кувшином и налила каждому по стакану холодного лимонада. Мы поблагодарили ее, она покраснела и ушла в дом. Старые мужские шлепанцы со стоптанными задниками обнажали потрескавшиеся пятки.

Мы жадно посмотрели на стаканы. В Сан-Мигеле не жарко, но воздух сухой и пыльный.

Кордова-старший, в отличие от сына, не говорил по-английски, поэтому мне пришлось вести беседу на испанском.

— Сэр, мы хотели бы знать все, что вы можете вспомнить о смерти американки Труди-Энн Натт.

Он кивнул, но ничего не ответил.

Я подождала минуту. Он вежливо улыбнулся, совсем как сын. Я достала из сумки бумажник и вытащила оттуда стодолларовую купюру, одну из тех, что мне выдали в банке перед отъездом из Лос-Анджелеса, и протянула ему. Он внимательно изучил купюру на свет, одобрительно кивнул и проговорил:

— Я скажу вам то, что сказал американским журналистам. Женщину убила ее дочь. Ужасный несчастный случай.

— Что это был за несчастный случай?

— Выстрел. Девочка выстрелила.

— Вы расследовали это дело? — спросила я.

Он хмыкнул, снял шляпу и стал ею обмахиваться.

— Вы можете припомнить, что увидели, когда вошли?

— Сеньор сидел во внутреннем дворе на камне. У него на коленях сидела маленькая девочка. Он рассказал нам, что произошло.

— В ее присутствии?

— Конечно. Она сидела у него на коленях, — он рассердился, что я его перебила. — Девочка обнимала сеньора за шею. Мы не могли увести ее оттуда, поэтому пришлось разговаривать с ней там. Я задавал вопросы, но она не отвечала. Отказывалась говорить. В течение всего разговора она не сказала ни слова. Вскоре после этого случая они отослали девочку домой в Штаты. Поэтому у нас больше не было возможности задавать ей вопросы.

— Сеньор отослал ее без вашего разрешения? — спросила я.

Он пожал плечами:

— Разрешение? Ему не требовалось разрешение. Девочка не была под арестом. В один прекрасный день она уехала, и на этом все закончилось.

Я спросила еще о том, как это выглядело, о положении тела, свидетелях. Но он больше ничего не помнил или не хотел вспоминать.

Наконец я поинтересовалась:

— Сеньор Кордова, как вы считаете, возможно ли, чтобы преступление совершил кто-то другой, а потом свалил все на ребенка?

— Нет, — жестко сказал он, и махнул рукой, словно отметая эту идею.

В общем и целом он не сказал мне ничего нового. Но одно ясно: настоящего расследования не проводили. День или два полиция опрашивала жильцов, а затем дело просто закрыли, расценив это как несчастный случай.

Когда мы уже собирались уходить, я задала Кордове последний вопрос: как звали мексиканку, работавшую в доме. Он выглядел сбитым с толку, поднял одну бровь, выпятил нижнюю губу и после долгого размышления произнес: