Стамбульский ветер - Алеся Кузнецова

Я не могла найти себе места. То садилась, то вставала. Сначала на диван, потом на край кровати, потом на подоконник. Как будто в комнате ни одно место не принимало меня, ни одно не помогало успокоиться. Несколько раз я прокручивала в голове советы Эмина. Он пытался мне помочь и подсказывал, как лучше выстроить разговор с сыном, а я от этого еще больше чувствовала себя предательницей, понимая, что по-прежнему скрываю от обоих самое важное. Эмин принял правила игры и перестал просить созвониться по видеосвязи, но мы оба понимали, что наше виртуальное общение давно вышло за рамки дружеской болтовни. Я так страшилась снова его потерять, когда правда обнаружится в своем неприглядном виде.

Мысли вернулись к сыну и я попробовала подобрать слова. Руки дрожали, но не от страха, а от волнения и желания все сказать правильно. Как будто от слов зависит, сможет ли он простить мне годы молчания. Захочет ли понять?

Я попробовала улыбнуться и представить как скажу ему: Знаешь, Тимур, я должна сказать тебе правду. Твоя бабушка, помнишь, ты спрашивал о ней? Так вот, она – жива. И это – твоя супербосс! Натянутая улыбка сползла с моего лица и я безвольно опустилась на кровать.

А может написать ему письмо? Со мной ведь сработали дневники.

“Ты всегда дочитываешь все до конца”, – в голове возник мамин голос и мурашки пошли по телу, а вслед за ними разлилось тепло. Она помнила каждую деталь обо мне и понимала меня лучше, чем даже я сама.

Я открыла ноутбук – хотела написать, но слова так и не шли в голову. Я знала: любое письмо – это маленькая капсула времени. Вложишь не то – и оно долетит не туда. Хотела бы я просто обнять сына, как раньше, когда Тимур был маленький и еще верил, что я всегда права. Что мама знает лучше. Что мама – не человек, а непробиваемый защитный купол. Как оказалось сложно найти слова для взрослого сына.

Иногда я даже скучала по тем временам, когда он не мог уйти, хлопнув дверью. Когда всё было понятно – где боль, где обида, где «помыть руки». Я знала своего сына слишком хорошо и боялась его реакции.

Мерцание ноутбука сменилось черным экраном и я закрыла ноутбук. Достала тетрадь. Написала первые слова и поняла, что все не то. Вырвала страницу и скомкала. Как сказать взрослому сыну то, что скрывала столько лет?

В этот момент я услышала щелчок от поворота ключей во входной двери. Милена или Тимур? Сейчас мне бы хотелось услышать ровный голос девушки сына.

Шаги – быстрые, тяжелые. Дверь хлопнула сильнее, чем обычно. Он даже не поздоровался, не крикнул, что дома. Что могло случиться?

– Тимур? – Я вышла в прихожую.

Сын стоял, не снимая кроссовок, с рюкзаком наперевес, будто не собирался задерживаться. Лицо – закрытое. Взгляд – острый.

– Привет, – буркнул он, не глядя.

– Что случилось?

Он молчал. Перекинул рюкзак на плечо, прошел мимо. Я пошла следом, не зная – остановить или дать выговориться.

– Ты с приема? Все прошло нормально?

Он остановился у холодильника, налил себе воды. Выпил залпом. И только потом обернулся:

– Ты знала?

– О чем?

– Не притворяйся. – Голос у него был ровный, но слишком холодный.

Я почувствовала, как внутри все сжалось. Никакого письма уже не будет. Только теперь стоило понять что именно узнал сын. Вся правда, которую я хотела упаковать в аккуратные абзацы, вышла из-под контроля. Я сделала шаг в сторону сына.

– Тимур… я правда хотела с тобой поговорить. Просто не знала, с чего начать.

– С чего начать? – он горько усмехнулся. – Может, с того, что моя бабушка не умерла?

Я не ответила. Только кивнула. Он видел – мне тоже плохо. Но это не облегчало.

– Странное чувство, когда всю жизнь прожил со знанием, что твоя бабушка умерла, а дед-вдовец женился во второй раз. И тут вдруг случайно узнаешь, что она жива и, более того, – ты у нее работаешь.

Я снова кивнула, понимая его чувства.Он отвернулся, прошел к окну. В груди у меня начало жечь – тревога, вина, глупая надежда, что он хотя бы не хлопнет дверью и даст мне сказать.

– И ты все это время знала?

– Да. Точнее, не совсем.

– Почему ты не сказала?

– Я всегда считала, что она умерла. По крайней мере для меня. Мне так сказали в детстве. Она же просто исчезла из моей жизни. А мне было около шести, я не понимала, что случилось.

Я заметила, что у нас обоих мокрые глаза. Только у меня – от сожалений, а у Тимура – от ярости.

– Я не знала всей правды. И смутно помню тот день. Отец сидел в кресле и долго молчал, прежде чем сказать: "Мама уехала навсегда. Мама умерла. Мы будем жить сами, как настоящая команда." Я тогда попросила позвонить ей. Мне было шесть. Я не знала, что такое смерть. Он погладил меня по голове и сказал, что это невозможно. Потом достал старую плюшевую игрушку и сказал, что я могу обнимать этого мишку, когда мне будет особенно не хватать ее и захочется кого-то обнять. Я поверила ему.

Тимур покосился на мою полку с коллекцией плюшевых медведей. Он дарил мне их на разные праздники, потому что “мама любит плюшевых медведей”. А теперь я и сама вспомнила почему их любила.

– И ты никогда не задала вопроса? Тебе же не всегда было шесть.

– Три года спустя или около того… она вдруг появилась. Я была напугана и не понимала что происходит. И задавала тот же вопрос, что и ты сейчас. Отец сказал, что для моего блага будет лучше считать, что она умерла. Потому что она бросила меня. Отказалась от собственного ребенка.

– Этого не может быть!

– Не может, но тогда я в это верила. Если бы не сканы ленинградского дневника незнакомки, я бы сама не узнала правду.

– Не понимаю, как ты могла не рассказать такое. Как можно скрывать. Она же не прокаженная! Умная, интеллигентная, яркая. Я бы мог гордиться такой бабушкой. А ты не дала мне шанса узнать ее.

– Я боялась.

– Чего? – Он почти крикнул. – Что я не справлюсь?

Я кивнула.

– Что это ранит тебя также сильно, как ранило меня.

Он отвернулся, провел рукой по лицу, потом по затылку, ударил по стене и снова посмотрел на меня.

– Мам, я взрослый. Мне двадцать. Я все это время считал тебя единственно