Дом девушек - Андреас Винкельманн

– Там внизу какой-то странный тип хочет с тобой поговорить, – сообщила фрау Альтхоф, полная негодования. – В чем дело? Он похож на бездомного.

На последних словах фрау Альтхоф возвысила голос и вскинула брови; было очевидно, что она ждет от Лени объяснений.

Девушка сидела за рабочим столом, который ей выделили на время практики. С самого утра она была занята тем, что отвечала на вопросы читателей в «Фейсбуке». Это оказалось утомительно и не имело никакого отношения к работе редактора. Впрочем, она была всего лишь практиканткой…

– Ох! – воскликнула Лени и встала. – Это… уже иду, спасибо.

Она обошла фрау Альтхоф и поспешила на первый этаж.

Фредерик Фёрстер нервно расхаживал перед стеклянной дверью. Следовало признать, он действительно выглядел как бездомный, но и возмущение фрау Альтхоф было чрезмерным.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Лени.

Фредерик ухватил ее за предплечье и отвел в сторону.

– Я его выследил! – произнес он шепотом.

– Кого?

– Убийцу, кого же еще… Я проследил за тен Дамме. Он садился в белый фургон, который я видел в ту ночь. Это он, пойми наконец!

Фредерик вытаращил глаза и вообще был явно не в себе.

– Ты в этом уверен? Такая машина не единственная в городе.

– Конечно, не единственная, но это не может быть совпадением. Поверь, тен Дамме и есть убийца.

– Хорошо… ну, то есть ничего хорошего…

Мысли беспорядочно метались в голове. Хендрик тен Дамме – убийца? Этот милый, обаятельный человек? Возможно ли такое? И что это означало для Вивьен, если он был тем самым миллионером, о котором она писала?

– Нужно сообщить в полицию, – сказал Фредерик. – Ты должна это сделать. Я не могу из-за проблем с долгами, и мне все равно никто не поверит.

– Я должна пойти в полицию?

По непонятной причине эта мысль наводила на Лени страх, и ее прошиб пот.

– Даже не знаю… – произнесла она. – А может, ты все-таки сходишь со мной? Я боюсь одна.

– Я могу проводить тебя, но внутрь заходить не буду. Надеюсь, ты меня поймешь?

Лени кивнула. Затем оглянулась на издательство и заметила движение за окном Зеекампа.

– А до вечера это подождать не может? – спросила она.

Фредерик помотал головой.

– А что, если твоя подруга у него? Каждая минута на счету.

Конечно, он был прав. Тем более что Лени и так уже собиралась заявить в полицию об исчезновении Вивьен. Однако она не предполагала, что придется заодно и назвать имя преступника. При мысли о том, что ей придется выдвинуть обвинение против Хендрика тен Дамме, друга и покровителя издательства, ее решимость съежилась до размеров горошины. Страшно подумать, как отреагирует на это Зеекамп…

– Ну, пошли, у нас нет выбора, – настаивал Фредерик. – Подумай о Вивьен.

Лени подумала о Вивьен. И о человеке без мизинца, на чьих коленях Вивьен сидела в клубе. У Хендрика тен Дамме недоставало мизинца. Хендрик тен Дамме садился в машину, как-то связанную с убийством. Хендрик тен Дамме жил на лодке.

– Хорошо, я только предупрежу.

Катрин сидела в нижнем белье перед макияжным зеркалом и смотрела на многочисленные тюбики, баночки, кисти, пудры и тампоны. Год от года их становилось все больше, а эффекта они производили все меньше. Это угнетало и вообще было несправедливо.

В дверь тихо постучали.

Любимый не позволял себе входить без стука, потому что это была ее комната, ее вотчина, и он с этим считался. Он сочетал в себе столько черт, которые она любила и ценила, и вел себя так, что многие женщины не могли и мечтать, и Катрин понимала, что должна бы радоваться. Но у нее не получалось. Потому что чего-то не хватало. Всякий раз чего-то не хватало, никогда не получалось идеально.

– Входи, – сказала она.

Как обычно, сначала он приоткрыл дверь и просунул голову – наверное, полагал, что создает меньше помех, если его тело остается за дверью. Затем последовал уже привычный вопрос:

– Я не помешал?

– Нет, я как раз заканчиваю.

Лишь после этого он вошел и встал позади нее. Улыбка его была мягкой и доброй – иначе он как будто не умел. Даже когда гневался, в нем сохранялась частичка этой мягкости. Ни в одном другом мужчине Катрин не замечала подобной черты.

– Помочь тебе? – спросил он.

Катрин покачала головой. Вопрос вызывал у нее раздражение, однако она не подала виду.

– Если эта Вивьен не дура, то уже должна была обо всем догадаться. Можно больше не разыгрывать перед ней наш спектакль… и признаться, у меня уже нет никакого желания.

– Ты сердишься на меня?

Любимый положил руки ей на плечи и стал массировать шею большими пальцами. Он знал, как ей это нравится. На фоне стресса и давления в шее постоянно копилось напряжение. Казалось, напряжение это нарастало с каждой новой морщинкой на лице. Словно существовала какая-то связь между кожей и мускулами, между лицом и шеей.

– Нет, я не сержусь… но хотелось бы, чтобы в этот раз было иначе. Без грима и нарисованных синяков.

– И без других мужчин.

Катрин чувствовала, как внутри ее закипает злость. Всякий раз он возвращался к этому, хотя знал, что эта ее связь на стороне необходима.

– Мне напомнить еще раз?

Он помотал головой, не глядя на нее в зеркало. Его крепкие пальцы давили и мяли точно там, где это было нужно, и Катрин чувствовала, как расслабляются жесткие мускулы.

– Мне по-прежнему так тяжело это дается, – проговорил он тихо.

Катрин закрыла глаза.

– В наших руках побывали четыре девушки, а ничего не поменялось, – произнесла она сокрушенно.

– Но я делал с ними все, что ты велела, – начал он оправдываться.

– Да – с ними, но не со мной.

Это прозвучало слишком резко. Он продолжал молча массировать, и по давлению его пальцев она чувствовала, как рушится с таким трудом воздвигнутое самосознание.

Катрин развернулась на вращающемся стуле. Любимый испуганно опустил руки.

– Возьми меня за горло, – распорядилась она.

– Но…

– Сейчас же!

Любимый повиновался, как и всегда. Он делал все, что велела Катрин, но только не по своей воле и желанию и не ради собственного удовольствия. Его мягкие, теплые пальцы сомкнулись на ее шее, осторожно, без нажима.

– Посмотри мне в глаза и сдави горло, – сказала Катрин.

Она любила его глаза, его взгляд, в котором изо дня в день видела восхищение и восторг, неважно, сколько кремов и туши ей требовалось. Казалось, он единственный не замечал стремительных перемен в ее внешности.

Он сдавил ей горло, но едва ощутимо – массаж был куда жестче. При этом он смотрел ей в глаза, не отводил взгляда, как раньше. Катрин ошибалась – он все-таки продвигался, но слишком медленно и всякий раз возвращался к прежней модели поведения.

– Сильнее, – сказала она.

У него дернулись уголки губ, однако он крепче сдавил ей горло и действительно перекрыл воздух. Катрин старалась не подавать виду, втайне наслаждаясь болью, ощущением паники и подчинения… но любимый вдруг разжал пальцы, и