Бессонница - Сара Пинборо

Фиби притащила из школы. На самом деле, открытку сделала Фиби, я только свое имя вписала внутри. – Сидя здесь, в своей красивой кухне, я до сих пор ощущаю тот затхлый воздух и чувствую коленями тот дешевый синтетический ковер. – Когда мы спустились вниз… держась за руки, Фиби впереди, со смесью страха и воодушевления… хотели ее порадовать… смотри, мамочка, видишь, мы любим тебя, пожалуйста, люби нас тоже… то обнаружили ее в кухне. В руках у нее был поддон с яйцами. Бог знает какой свежести. Она давила их, одно за другим.

Я вижу ее так ясно, словно это было вчера. Она стоит спиной к нам. Волосы грязные и нечесаные, висят в беспорядке. Рука вытянута в сторону.

Хрясь. Хрясь. Хрясь.

Тогда мы поняли – даже я – что с ней что-то не так. Фиби хотела подняться обратно наверх, а я – нет. Я так гордилась нашей открыткой, я хотела вручить ее маме. И я попыталась. Делаю шаг вперед, хотя Фиби пытается меня оттащить. Мое сердечко бьется очень быстро. «Мамочка?»

– Она крепко схватила меня, подтащила поближе и стала трясти. Мне было страшно. Она сказала, что я не даю ей спать по ночам. – Я бросаю взгляд на Роберта. Мне показалось, или на слове «трясти» его зрачки едва заметно сузились? Он что, вспомнил о том инциденте с Беном? – После школы, ну, когда… – Я запинаюсь. Насколько глубоким должно быть это вторжение в мое личное пространство? – Я помню тяжелые грозовые тучи, и как нас облепили маленькие мошки, пока мы шли домой вдоль реки. Фиби хотела пойти в дом маминой подруги, но мне хотелось домой. Я надеялась, что дома будет торт. И чай. Надеялась, что с ней все хорошо.

Я перевожу дыхание.

– Но вышло иначе. Оказалось, ей стало хуже. Она пила вино. И выцарапывала цифры на дверце чулана. Увидев нас, она схватила меня и заперла там. Я провела в чулане долгие часы. Весь день и начало ночи. Время тянулось бесконечно. А потом пришла гроза. Без сомнения, это была травма для Фиби. Но и для меня тоже.

Во рту совсем пересохло, и я начинаю жалеть о выпитом пиве и мысленно возмущаюсь настырностью Роберта.

– Когда она наконец отперла дверцу чулана, вовсю бушевала гроза. Я даже не уверена, что она собиралась меня выпустить. Она открыла дверь, заговорила со мной, потом снова ее прикрыла и куда-то ушла. На этот раз она не запирала меня. Я толкнула дверцу, и та открылась.

Мое сердце пускается в галоп. Сколько бы раз я ни пересказывала эту историю, это никогда не принесет мне избавления от того, что произошло той ночью.

– Пустая винная бутылка валялась на полу. Я услышала скрип ступенек. Мама поднималась наверх. Была глубокая ночь, нигде не горел свет. Задняя дверь была открыта. Я помню это, потому что, несмотря на то, что это было летом, холодный ветер с дождем врывался прямо в кухню. Я слышала стук капель по линолеуму. Мне хотелось выбежать в эту дверь и никогда не возвращаться. Просто бежать, и бежать, и бежать. Но я знала, что наверху – Фиби. И там же была наша мать. Я испугалась так, как не боялась никогда в жизни.

Я делаю паузу, не в силах подобрать слова. Я не рассказываю о том, как поднималась по лестнице. О доносившихся до меня странных звуках, которые заставляли трепетать сердечко в моей маленькой груди, пока я заставляла себя шаг за шагом идти по коридору.

– Я до сих пор вижу ее, – вырывается у меня. – Как она склонилась над кроватью Фиби и крепко прижимает подушку к ее лицу. Я была в замешательстве. Не понимала, что делает мама и почему. Лучше всего мне запомнились ноги Фиби. Они потом снились мне в кошмарах. Они барабанили по матрасу, загребали в воздухе, лягали пустоту. – Я делаю глубокий вдох и уже более твердым голосом уверенно двигаюсь к концу своего рассказа – с основными деталями покончено. – В общем, я не знаю, чем бы все закончилось, если бы она не подняла голову, не увидела в комнате меня и не потеряла сознание. Сначала говорили, что это был микроинсульт, однако объективного подтверждения тому медики не нашли. Что бы ни лопнуло у нее в голове, это не были вены или капилляры. Это была ее сущность. Ее рассудок, быть может. Мы с Фиби оставили ее лежать на полу и выбежали из дома. Соседи вызвали полицию, и на этом – все. Фиби никогда уже не стала прежней, и я тоже.

Подняв взгляд на Роберта, я вижу, что он ожидает большего.

– То, что мы попали в разные приемные семьи, все только усугубило, – продолжаю я. – У Фиби до сих пор есть пунктик по поводу того, что все семьи якобы желали взять меня, а не ее. Но это не так. Я была младше, только и всего. Вероятно, они считали, что со мной будет проще. Одна чудесная семья приходила познакомиться со мной, и я была так воодушевлена перспективой жить с ними – я была уверена, что они меня удочерят, что, кажется, тем самым настроила Фиби против себя. В тот момент никто не хотел ее брать. Но та первая семья передумала, и мы с Фиби оказались в одной лодке. Мы сменили по несколько приемных семей каждая, пока не стали достаточно взрослыми, чтобы заботиться о себе самостоятельно. Семьи, в которых жила я, были лучше тех, что достались ей, – здесь, я думаю, она права. Но и я не была такой злючкой, как Фиби. Я хотела быть любимой. В сущности, все это тебе и так известно. Об этом я не лгала.

Роберт сидит, не поднимая взгляда от своей бутылки.

– Получается, то, что ваша мать сделала с Фиби, было на рисунках Уилла, – произносит он наконец.

– Верно, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Вот почему я думаю, что это Фиби ему чего-то наговорила. – Роберт собирается протестовать, но я обрубаю все на корню: – Намеренно она это сделала, или нет, но это была она, потому что я совершенно точно ничего подобного не делала.

Старушечьей шаркающей походкой я плетусь мимо Роберта – скрючившись, как она. Кажется, каждая клеточка моего тела вопит от боли и усталости. – Я собираюсь принять ванну. Утром мне нужно будет вызвать эвакуатор и разобраться с машиной. Ты сможешь принести мне чашку ромашкового чая?

Роберт отвечает мне кивком головы, и я жду, что за этим последует какая-то утешительная реплика, но он