Анна и Сергей Литвиновы - Та самая Татьяна

Вскоре обед (на который, на мое счастье, жены, включая Ольгу, и другие женщины допущены не были) подошел к концу. Черкасский тепло простился со своими офицерами – и со мной. Когда мы выходили, ко мне обратился ротмистр Вагин, также присутствовавший на обеде. Ротмистр предложил составить банчок у него на квартире. Памятуя о том, что мне необходимо составить впечатление о майоре и, возможно, вызвать его на откровенность, я согласился. Обедавшие господа разделились. Подполковник Сурмин, полковой священник и один из штаб-ротмистров отправились по домам. Прочие штаб-офицеры, а также унтер граф Орлов-Соколов и полковой лекарь отправились пешком к Вагину (квартировал он неподалеку).

Мы расселись в гостиной. Явились трубки и стаканы. Ротмистр Вагин взялся метать. Играли по маленькой. Майор Аржаев, видимо, почувствовавший ко мне сердечную привязанность, усадил меня рядом с собой, и мы продолжили беседу. Умышленно я навел разговор на его женитьбу.

– О, это романтичнейшая история! Я расскажу вам ее.

Готовность майора повествовать о своем венчании свидетельствовала в его пользу.

– Я люблю истории о страсти – тем более рассказанные столь искусным собеседником, как вы.

Чтобы добиться расположения Григория, я даже сподличал перед ним. Он весь аж горделиво раздулся от моего комплимента.

– Только повесть моя длинна и требует больше досуга. Встретимся завтра?

– Почту за честь.

И мы обратились к игре.

Впрочем, мысли мои были далеко. Игра не шла. Ставили по маленькой, и, нечувствительно проиграв десять рублей, я счел за благо откланяться. С майором мы договорились встретиться назавтра за обедом. Надеюсь, его рассказ сможет пролить свет на убийство бедного Ленского.

12-е письмо Онегина. 15 июня. Из города К*** в Санкт-Петербург

Дорогая моя княгиня, Татьяна Дмитриевна!

Завтрашний день будет для меня рубежным. Не исключено, что ваш зять всадит мне в лоб свою пулю – так и не узнав, кто есть я и какую роль здесь исполняю. Коли так случится, хочу сказать вам: самое лучшее, что было у меня в жизни, это вы. Вы осветили мою судьбу теплом своей благодати. Вы растопили мое ледяное сердце своим взором, своей улыбкой. Каждую минуту, проведенную подле вас, я вспоминаю с восторгом. Если мне суждено исчезнуть с лица земли, я прошу вас не плакать обо мне. У вас есть муж. Отдайтесь ему со всем тем чувством, что я сумел (как мне кажется) разбудить в вас. И, прошу, не вспоминайте меня!

Но расскажу вам о происшедшем сегодня по порядку.

Мы встретились с майором в знаменитой местной ресторации за обедом. Кроме меня, оказались еще приглашены ротмистр Вагин и унтер граф Орлов-Соколов. Майор объяснил их явление тем, что оба они также еще не слыхивали толком повествования о его женитьбе.

Аржаев заказал цимлянского. По всему было видно, что зять ваш человек если не скуповатый, то находится в стесненных обстоятельствах и тратиться не любит. Когда мы распили бутылку, он начал свой рассказ. Возможно, для вас, княгиня, он станет совершенным откровением. Есть и другая вероятность: вы слышали об этой истории отдаленные отголоски – но я ни на секунду не допускаю третий случай: вы знали о ней вполне и не сказали мне. О, нет, нет, этого не может быть, это невероятно!

– Итак, – завел майор, – началась история летом двадцатого года. – «Ого, – подумал я, – почти за целый год до венчания его с Ольгой!» – Я прибыл в О-ский уезд в имение к своему дальнему родственнику и бывшему полковому командиру, генералу в отставке Кобрину. Мы прекрасно проводили время: охота, собаки, ружья, шахматы, вино. Кобрин был вдовцом, посему содержал в своем имении нечто вроде гарема из дворовых девушек. Мне подобное общество претило, и хотелось более высоких отношений – не забывайте, господа, что тогда я был на пять лет моложе и, – майор хмыкнул, – не женат. Тогда генерал предложил мне явиться на один из балов, что дает местное общество, и быть представленным здешним женам и барышням. Я же ответствовал, что уездная жизнь и нравы способны взнуздать любого одинокого мужчину. Если вдруг завяжешься с замужней барыней – хлопот не оберешься соблазнять ее провинциальную неприступность. Того и гляди, отпуска не хватит, чтобы добиться взаимности. А коли начнешь ухлестывать за барышней – дело непременно женитьбой кончится. Я же к степенной жизни вовсе еще не готов и совсем ее не желаю. Генерал мой рассмеялся: «Девушки мои тебе не любы, волочиться за матронами тебе лень, барышень ты боишься. Чего же ты хочешь, Аржаев? Кого ж предложить тебе? Цыганок, артисток и мамзелей у нас в уезде не имеется».

Впрочем, видимо, сам Господь управил – внял моим молитвам. Я много гулял верхом по окрестностям – на лучшем генеральском жеребце, надевши мундир. И вот раз, достаточно далеко, верст на двадцать, отъехав от имения генерала, я встретил барышню, которая в полном одиночестве напевая романс, собирала на лугу цветы и плела из них венок. Мы познакомились. Она звалась Ольгой, Ольгой Лариной[16]. Она сразу пришлась мне по сердцу. Очень красивая, точеная, как Венера, и веселая, живая, сангвиническая. Я завел любезный разговор – барышня, не чинясь, мне отвечала. В приятной беседе мы провели несколько часов – пока не стало смеркаться. Мы распрощались, условившись встретиться на том же месте назавтра.

К генералу назад, в его имение, я скакал окрыленный. Я сразу спросил старичка о своей новой знакомице. Да, сказал он, живут тут такие соседи – Ларины, почтенное семейство. Небогаты, но хлебосольны, хозяйственны. С отцом, бригадиром Дмитрием Иванычем, я служил. Мы вместе брали Очаков. Помер он, бедняга.

(Я прошу прощения, дорогая княгиня, что говорю о вас и ваших родных в третьем лице, – но так повествовал мне Григорий, а я, стремясь к фактической точности, не решаюсь менять его слова.)

«У Лариных две дочери, – сказал мне генерал. (Я продолжаю передавать вам, княгиня, рассказ вашего зятя, майора.) – Обе хороши. Молоды, свежи. И в обеих есть огонь. (Еще раз прошу простить меня, княгиня.) – Они любят гулять по окрестностям – иногда вдвоем, а чаще порознь, с книжкой или журналом. Одна, меньшая, зовется Ольгою. Вторая, постарше, Татьяной».

«Ты можешь, – обратился к вашему зятю генерал, – как бы случайно повстречать в лесах или в полях одну или другую. Обе умны, общительны – и не дичатся».

На следующий день я вновь поехал туда. Мы вновь сошлись с Ольгой на том же месте. Я снова завел свои речи. Она нравилась мне все больше. Разговор наш стал настолько приятен, что я попросил соизволения ее поцеловать. Она позволила. Я не вкушал поцелуя более сладкого. Голова моя закружилась…

Далее, дорогая княгиня, я делаю вынужденную паузу на два-три абзаца, ибо вовсе не все, что говорится меж мужчинами за обедом, предназначено для нежных женских ушек.

Наконец, когда стихли бурные восклицания сослуживцев, восхищенных быстротой и напором майора, он продолжил:

– Ольга показалась мне столь мила, что я готов был поступиться ради нее самым дорогим, что у меня в ту пору имелось, – своей свободой. Я не привык долго рассусоливать и ходить вокруг да около. И тогда я сделал ей предложение. Признаться, я полагал, что барышня будет в восторге – однако она ничего не ответила мне. Я принялся допытывать ее, что сие значит. Ольга была уклончива и кокетлива – и вскоре сбежала от меня домой, сославшись на то, что маменька ждет ее. Однако раньше я взял с нее обещание, что мы свидимся назавтра на том же месте, в тот же час.

Буду прямолинеен, господа: тогда меня уязвило отсутствие у возлюбленной желания немедленно выйти за меня. На следующий день, когда мы, наконец, увиделись, я приступил к ней с допросом. И она призналась, что помолвлена! Как?! – вскричал я, пораженный в самое сердце. Тогда она рассказала мне все.

По соседству с их семейством в О-ском уезде проживали, оказывается, некие Ленские: семейство богатое и знатное. Обе фамилии между собою дружили. У Ленских имелся единственный сын, Владимир. Одного возраста с моею Ольгой, он был ее товарищем по детским играм. Их родители не раз в шутку говорили: «Ах, какой жених подрастает для Оленьки!» Или: «Ах, какую невесту судьба приуготовила для Володеньки!» (На этих словах мой майор скривился.) Вскоре Дмитрий Иваныч, отец Ольги, скончался – но не раньше, чем взял с нее (и со своей супруги Прасковьи Александровны) обещание, что дочка выйдет за молодого Ленского. Делать было нечего: на смертном одре отца Ольга дала слово стать супругой юнца. Умирающий благословил их будущий брак. Маменька, Прасковья Александровна, была умилена и плакала навзрыд. Ольга обронила две-три слезинки. А юный Володенька (Аржаев опять скорчил мину) с обустроенной семейной будущностью (голос майора возвысился до сарказма), благополучно отбыл, видите ли, в Германию – учиться в университете.

Григорий хватил стакан залпом и продолжил свой рассказ:

– И вот теперь (рассказала мне в тот день Ольга) она, благодаря слову, данному своему папаше у дверей его гроба, оказалась несвободна. Нареченного своего супруга, юного Ленского, она, как призналась мне, не знает и не любит. Однако пойти против воли покойного папеньки барышня никак не может. Тем более Ленские богаты, Владимир – единственный наследник всех их лесов, полей, пашен и заводов. А у меня, вы знаете, господа, – обратился майор к своим однополчанам, – семьдесят душ крестьян и имение заложено.