Красная карма - Жан-Кристоф Гранже

на лице этого человека – продолговатом, смугло-золотистом, с густыми седыми бровями и длинной бородой, придававшей ему вид пустынника, анахорета не от мира сего. Глаза, блестящие, как два черных агата, смотрели на окружающих с легкой иронической усмешкой.

– Так чем я могу быть вам полезен? – снова спросил мудрец.

Эрве и Николь переглянулись. Ну, кто начнет первый?

– Мы пришли поговорить с вами о Сюзанне Жирардон, – начал Эрве.

– Я хорошо знаю Сюзанну. Надеюсь, с ней ничего не случилось?

Эрве замялся, и Николь перехватила инициативу:

– Она погибла.

Гуру изумленно поднял брови:

– Во время демонстрации?

– Нет. Ее убили.

Гупта отреагировал странно – каким-то почти женственным взмахом руки, выражавшим нечто вроде усталости, или отвращения, или пренебрежения…

– Но… при каких же обстоятельствах?..

Эрве оборвал его, не дав договорить, – брат сейчас сказал бы: «Здесь допрашиваю я».

– Нам пока мало что известно, и мы хотим задать вам несколько вопросов.

– Ну… разумеется, если я могу чем-то помочь…

Непонятно было, действительно ли Гупта искренне удивлен или просто прикидывается. Для многих людей беседа с этим индусом могла бы стать утешением. Но только не для Эрве – он нюхом чуял, что собеседник кривит душой, избегает правды и достоин доверия не больше, чем зыбучие пески.

В эту минуту служитель в длинном балахоне принес чай. Эрве взял в обе руки свою чашку и невольно втянул ноздрями аромат напитка. Кардамон, корица, имбирь…

– Как долго она посещала ваши занятия? – спросил он, поставив глиняную посудину на стол.

– Мне кажется, около шести месяцев.

– А в чем именно заключается ваше учение?

– Это йога.

– Какой вид йоги? – вмешалась Николь.

– О, их бесконечно много… Жители Запада считают йогу некой разновидностью гимнастики, но на самом деле это прежде всего философия, аскеза… Сводить йогу к простым движениям – все равно что рассматривать молитву как обыкновенное словесное упражнение.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Ну, скажем так: мы практикуем некий синтез, включающий в себя простейшие, базовые позы хатха-йоги.

– То есть нечто подобное дереву?

– Да, пожалуй, именно так.

– А какой была Сюзанна? – продолжал Эрве. – Я имею в виду: какой она была ученицей?

– Весьма усердной. Насколько я помню, она даже начала осваивать санскрит.

– И тантризм?

Гупта не смог сдержать удивления:

– При чем здесь тантризм?

Эрве и Николь снова переглянулись. Похоже, сейчас этот индус говорил искренне.

– А какие у нее были отношения с другими учениками? – продолжала Николь.

– Она была очень общительной и завела тут много друзей. Так мне казалось.

Вот сейчас Жан-Луи наверняка потребовал бы у Гупты подробный список его учеников – ведь убийцей вполне мог быть какой-нибудь свихнувшийся любитель йоги, заприметивший Сюзанну во время занятий, – но Эрве смолчал. Он не был ни сыщиком, ни следователем. И не имел никакого права на такие действия…

Николь наверняка думала точно так же и поэтому только спросила:

– А среди ваших учеников не было никого… особенного?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, жестокого, фанатичного… угрожающего…

– Никоим образом! – Гупта сделал паузу. – Неужели вы полагаете, что убийцей может быть кто-то из здешних учеников?!

Николь, не ответив на вопрос, встала со словами:

– Извините, я ненадолго отойду.

Оставшись наедине с йогом, Эрве спросил наудачу:

– Меня сразу же поразил ваш прекрасный французский. Где вы его учили?

– Я родился в Бенгалии, но вырос в Пондишери[74].

Эрве кивнул и умолк – больше ему нечего было сказать. Пондишери был столицей французской части Индии – вот и все, что он знал.

Зато Гупта решил продолжить беседу:

– Я не очень понимаю, кто ведет расследование – этот заснувший полицейский?

– Да, он.

– А вы… какова ваша роль?

– Мы ему помогаем. В настоящее время полиции не хватает специалистов.

– Понятно, – промолвил индус, которому явно ничего не было понятно.

Вернувшаяся Николь положила перед ним фотографии истерзанной Сюзанны. В первый момент индус в ужасе отшатнулся, но тут же овладел собой: несомненно, сказалась долгая практика владения эмоциями.

– Это… это ужасно!

– Скажите, это действительно так называемая «поза дерева»?

– Н-ну, если угодно… да…

– И что же она символизирует?

Гуру с трудом проглотил слюну.

– Ее называют врикшасана… Она символизирует связь земли и неба. А человек при помощи глубокого дыхания олицетворяет такую связь. Это поза осознания себя и Всего Сущего. Поза равновесия…

Такие отвлеченные сведения ничем не могли им помочь. И Николь решила вести атаку на другом поле.

– А в Париже большое индусское землячество?

«Убийца – индус? – подумал Эрве. – Странно, что никто пока не выдвинул такую гипотезу».

– Вы хотите знать количество индусов, проживающих здесь, в городе? Нет, оно ничтожно. Всего несколько тысяч, не более.

– И все они, как правило, индуисты? Или нет?

– Да.

– А вам не приходилось слышать о каких-нибудь сектах или сообществах, практикующих тантризм?

Гупта не смог сдержать улыбку:

– Не знаю, что вы имеете в виду, говоря о тантризме, но это название означает множество самых разных явлений. Можно сказать, что речь идет о пути индуизма, а также и буддизма; о способе исповедовать данную веру, о чем-то вроде следующей – средней – школьной ступени, если угодно.

– И что из этого следует?

– Граница между тантризмом и, скажем, брахманизмом весьма расплывчата. Это взаимопроникающие учения.

Эрве ровно ничего в этом не смыслил, да и Николь, несмотря на внешнюю самоуверенность, понимала не больше его. А Гупта продолжал разглагольствовать, наверняка желая их запутать.

– Кажется, тантризм неотделим от неких ритуалов, или я ошибаюсь? – перебила его наконец Николь.

– О да, и их бесконечно много.

– И некоторые из них близки к сексуальным практикам?

– Вы правы. Запад увлекся именно этим аспектом религии – кого-то он возбуждал, кого-то шокировал… по-разному. Но это всего лишь одна из… анекдотических сторон данного культа.

– А вы-то сами – адепт тантризма?

Гупта приподнял свои длинные кисти цвета жженой карамели.

Он непрерывно выставлял напоказ эти изящные руки – точь-в-точь джазовый ударник, манипулирующий щетками.

– О да, некоторые из ритуалов, которым я здесь обучаю, несомненно, близки к тантризму; однако это не делает меня адептом данного направления.

– Ну а если бы вы им были, вы признались бы нам в этом?

– Нет.

Эрве и Николь снова переглянулись: они явно оказались в тупике.

– Я сформулирую свой вопрос иначе, – упрямо сказала Николь. – Вы считаете абсурдной возможность существования в Париже секты тантристов?

– Скорее да.

Но Николь все еще не сдавалась:

– А вы не допускаете, что члены некоторых индуистских сект принимают наркотики?

– Какой из них вы имеете в виду?

– ЛСД.

– Абсолютно исключено. Индуистские ритуалы позволяют иногда курение анаши, а садху увлекаются курением гашиша. Но современные химические наркотики, такие как ЛСД, несовместимы с индуистскими практиками.

Эрве понятия не имел, кто такие садху, – он присутствовал здесь как бессловесный зритель.

– А вот хиппи, например, уверены, что могут достичь нирваны именно благодаря ЛСД, – настаивала Николь.

– В индуистском мире, – поправил Гупта, – употребляется скорее термин мокша. Хиппи могут верить во что угодно. Путь к духовному освобождению долог и труден, иногда он проходит через многие реинкарнации. А химические субстанции кажутся мне… как бы это выразиться… жалким смехотворным способом сократить путь к духовному совершенству. Честно говоря, я не понимаю, что именно вы ищете.

Эрве почувствовал, что Николь готова