Нил Гриффитс - Предательство в Неаполе

С глубоко сосредоточенным видом Луиза выбирает из брюк, висящих на вешалке, несколько пар, которые, по ее мнению, мне стоит примерить, прикладывает их ко мне и отступает на шаг, чтобы разглядеть получше. Выбор быстро сокращается с трех пар до одной.

— Вот, — говорит она. — Что скажешь?

Брюки легкие, из хлопка, темно-серые, свободные, не обуженные, немного даже расширяющиеся. Поменять на них джинсы — все равно как одеться в воздух. Меня поражает, насколько они мне по фигуре, их покрой, да просто их совершенство. В новых брюках даже в старой своей футболке я кажусь другим человеком.

— Как они тебе? — доносится голос Луизы.

— Хорошо, — говорю я, стесняясь выйти из примерочной кабинки.

— Мне можно войти? — И не успеваю я ответить, как она уже входит, распахнув дверку точеными пальчиками. — Ого, смотрятся отлично! Лучше, чем я думала. Впрочем, не будем принимать скоропалительных решений…

— Ты шутишь! Да лучше этих мне ни за что не найти.

— Джим, мы только-только начали выбирать.

— Луиза, пожалуйста. Больше мне ничего не нужно.

Мы идем дальше, заглядывая повсюду, куда манит Луизу любопытство. Чаще всего я позволяю ей только приложить ко мне очередную вещь, но понемногу становлюсь послушнее и соглашаюсь померить кое-что. У «Версаче» Луиза отбирает костюм, пошитый из материи, напоминающей обои в спальне моих родителей, которые украшал ужасающий узор «рай на рассвете». Я потрясен: на мне этот костюм вовсе не выглядит смехотворным. Даже мелькает мысль: было бы у меня куда в нем ходить да толика лишних денег, может, я бы и сам подумал, а не купить ли костюмчик-то. На самом деле единственное, что меня останавливает, — вдруг возникшая в сознании картинка: я одет в этот костюм и лежу в гробу. Луиза от костюма без ума, но соглашается с тем, что нам нужно что-нибудь попрактичнее. Наконец находим — у «Армани» — сорочку, белую, облегающую (по словам Луизы, она выгодно подчеркивает мою фигуру), воздушную и прохладную, хотя и пошита из плотной ткани с почти неразличимым рисунком наподобие бриллиантовой огранки. Стоит где-то около 250 фунтов, такое доступно только толстосумам. Я воинственно отбрыкиваюсь, однако собственное тщеславие сбивает с меня пыл.

— Как-то очень стыдно будет благодарить Алессандро, если он узнает, во что обошелся ему такой подарок, — говорю я.

— Он может себе это позволить. И вообще он коммунист. Перераспределение богатств и всякое такое…

— Не думаю, что они это имели в виду.

— В общем-то тебе незачем и упоминать о подарке. Ему все равно будет неинтересно.

— Так не поблагодарить — грубо получится.

— Ладно, как знаешь.

Потратив час, мы возвращаемся (я знал, что именно так и будет) и покупаем брюки, которые я примерил первыми. Луиза ни за что не хочет сказать мне, сколько они стоят. Я готов прямо тут же облачиться в обновку, но Луиза просит подождать до вечера.

— До вечера? — недоуменно переспрашиваю я.

— Алессандро попросил пригласить тебя на ужин.

— Я не могу, — говорю я извиняющимся тоном.

Мы только-только вышли из магазина, у каждого в руках по пакету.

— Почему? — спрашивает Луиза.

— Должен кое с кем встретиться.

Новость Луизу явно расстраивает, и она грустно замечает:

— Хорошо, что ты встречаешься с людьми. — Потом, как будто ей только что в голову пришло, спрашивает: — Это не девушка, а?

— Девушка. Очень красивая. Но слишком молода для меня.

В голубых глазах Луизы появляется холод. Надо подбодрить ее. Ты, мол, по-прежнему моя девушка номер раз или что-то не менее нелепое. С другой стороны, она ведь замужем, а Джованна и впрямь слишком молода для меня: так к чему мне стараться? И потом, это даже не свидание. Переговоры на высшем уровне. Видели ли меня подсудимые? А их семейства? Если да, то чем это мне грозит? За последние пару дней страху у меня, может, и поубавилось, но слов Джованны я забыть не в силах: «Люди хотят знать, кто ты такой», — как и ее открытого предостережения больше в суде не показываться.

— Это просто так, одна… познакомились в кафе рядом с моим пансионом. Я ведь все вечера провожу один, Луиза.

Если ее это и трогает, то виду она не показывает. Мы входим на главную площадь. Луиза садится за пустой столик и просит официанта дать меню.

— Я проголодалась. Обед за твой счет.

— Луиза, не ребячься.

— Ты не голоден?

— Я хочу во всем разобраться.

— Не в чем разбираться.

— По-моему, есть в чем.

— Ну а по-моему, нет. Я пригласила тебя на ужин. Ты не можешь. Всего и делов. Разговору конец.

— Что, сидим тут и молчим?

Она пожимает плечами.

— Луиза, отменить встречу я не могу. Но я проверну все по-быстрому. Так, по рюмочке выпьем. И уже самое позднее к девяти буду у тебя. — Это компромисс. И потом, я понятия не имею, появится ли Джованна вообще. Жду, что теперь, когда я уступил, Луиза станет возражать, но она улыбается:

— Девять — это отлично. И ты должен быть во всем новом.

— Не возражаешь, если я надену обновки на встречу с Джо-ванной? — дразню я ее.

Луиза и ухом не ведет: Джованна уже в прошлом и больше интереса не представляет. Это меня раздражает. Вдруг все, что было в Луизе изящного, душевного, великодушного, становится жестким, вульгарным, холодным.

— Ты слышала, что я сказал? — говорю я нетерпеливо.

— Да, — уныло произносит Луиза. — Я не против, чтобы ты отправился на встречу с девушкой в новом: это твоя одежда. — Улыбка у нее вымученная.

«Понятно, отчего у тебя мало друзей, если ты себя так ведешь», — думаю я.

Делаем заказ. Луиза открывает пачку сигарет и закуривает. Глубоко затягивается. Потом долго выдыхает: я слежу за длинной тонкой голубой струйкой дыма.

— Извини, Джим. Хочется, чтобы ты был только мой. Это может показаться эгоистичным, я понимаю.

— Это и есть эгоистично, — даю я отпор.

Она продолжает:

— Прошу тебя, мне не хочется, чтобы ты так думал. Мне противно, когда меня считают эгоисткой. Наверное, не все так хорошо в том, как я выгляжу… а я вовсе не из тех, кто считает, что быть привлекательной — это тяжкое бремя… но стоит повести себя определенным образом, как люди оказываются скорыми на суд, а это несправедливо. Мы все эгоисты, все хотим жить и поступать по-своему. И не имеет значения, хорошенькая ты или нет. Я знаю, люди думают, что порой я, должно быть, веду себя ужасно… То есть могла бы себя вести, будь я моделью или актрисой какой, только я ни то и ни другое… — И уже в который раз Луиза ловко меняет тему: — Знаешь, я в университете вкалываю вовсю. Дается мне трудно… само ничего не приходит…

В голосе ее мне слышится жалость к себе, горячая мольба посочувствовать ее настойчивости и упорству. Только хочется-то Луизе, чтобы кто-то гордился ею, а Алессандро, как мне представляется, принимает ее усилия как должное и не ценит ее прилежания либо в крайнем случае формулирует их как очевидное достоинство. У меня такое чувство, будто ей хочется, чтобы я показал, как горжусь ею, потому что помню, какой Луиза была когда-то, как мало склонности питала она к занятиям, да что там говорить…

— То, что ты делаешь, меня просто потрясает, — говорю я, стараясь не опускаться до снисходительности. — Это и без того сложно, а уж на другом языке…

Луиза, польщенная, кивает. Хорошо, что меня потрясает. Вот мы и снова встали на твердую почву. Тут и еда подоспела.

Прежде чем начать есть, она говорит:

— Ты меня понимаешь. — Это простая констатация, вовсе не комплимент, не похвала и совсем не подлежит отрицанию. И все же я говорю:

— Я в этом не очень уверен.

Луиза кивает:

— Приятно, когда тебя понимают. Хорошо чувствовать, что понимают. По-моему, такое бывает довольно редко. Для большинства людей, я хочу сказать, не только для меня. Я понимаю Алессандро, но он… — Она умолкает. Я бы объяснил недостаток чуткости у Алессандро различием поколений. Вряд ли когда-либо он признается, что не понимает Луизу. Я же, со своей стороны, не собираюсь выступать в роли третейского судьи в этой ситуации, поэтому ограничиваюсь замечанием:

— Уверен, что он тебя понимает.

Уже три часа. Мы поднимаемся на борт парома, идущего обратно в Неаполь. Морской ветер освежает наши лица. Луиза сбрасывает сандалии и кладет ноги на поручень. Ноги ее, стройные и сильные, я помню по прежним временам. Солнце слегка покрыло их загаром, придав коричневатый оттенок, от чего они стали еще более привлекательными. Снимаю туфли и кладу ноги рядом — бледные, едва не отражающие солнечные лучи. В сравнении с ее ногами они выглядят нелепо и даже отталкивающе.

— Ну и ножищи! — восклицает Луиза и, толкнув мою ногу пяткой, добавляет: — Тебе бы полицейским быть.

Меня так и подмывает сказать: «Ты же знаешь, что говорят про мужика с большими ногами», — но я-то знаю, что ей известно: применительно ко мне эта поговорка справедлива лишь отчасти. Я убираю ноги с поручней. Сидим молча, а Неаполь становится все ближе и ближе.