Камило Села - Мазурка для двух покойников

– В сумасшедшем доме бьют больше, чем в тюрьме, им, видно, нравится бить сумасшедших.

– Да, вполне возможно.

Пепиньо Хурело выпустили, так как дал себя оскопить, по правде, улучшений не было когда началась война, Пепиньо Хурело начал ходить к мессе каждое утро, вступаться за ближнего в горести, молить о милосердии, доброте, прощении и прочих забытых ценностях, пусть живут скорпионы и жабы, пусть спасутся, но и люди – тоже, и домашние животные, и ласки, крысы, улитки, шмели и храбрые зверушки, мускусные крысы, рыси, рысь иначе называют оленьим волком, она сидит на стволе над рекой – у границы со смертью, и отогнать ее можно только святой водой, а не выстрелами.

– Почему человек такая беспокойная и нервная тварь? Дьявол, что ли, у него за спиной?

Робин Лебосан очень обрадовался, найдя морскую раковину, подарок матери, она была за книгами, он ее больше десяти лет не видел, приложишь к уху, и слышно шум моря, слышатся также отрывки из мазурки слепого Гауденсио, тот почти никогда не хочет играть ее, запрещенная мазурка, если не запрещенная, то вроде этого.

– Сыграем еще партию?

– Как хочешь.

Робин Лебосан уже некоторое время плохо спит, иногда просыпается в два-три утра и долго не засыпает, подчас видит рассвет.

– Почему не выпьешь чашку липового чая перед сном?

– Да, что-то надо делать, хуже нет бессонницы. Робин Лебосан, просыпаясь ночью, зажигает керосиновую лампу, электрический свет кажется чахоточным и бессильным, ничего не дает, Робин Лебосан читает написанное, исправляет неблагозвучия, повторения, неясные и неточные слова, меняет какие-нибудь знаки, здесь запятая лучше двоеточия, там не подходят скобки и так далее. Робин Лебосан думает, что все идет уже под гору, писать все равно что жить, внезапно останавливаешься, чувствуешь толчок, от которого вот-вот сердце выскочит, ты гибнешь, жизнь уходит через глаза, через рот, через рот тоже, все истории кончаются в одной точке, там, где выродок уже убит, вспомни еще раз Эдгара По, наши мысли бессильны и вялы, наши воспоминания – вялы и неверны, хорошо бы жить без мыслей и без воспоминаний, но не могу, быть бы как розы и жимолость, у которых только ощущения; возможно, и у крошечных, слабых зверьков, улиток, стрекоз, душа пуста и безутешна, как у роз и жимолости.

– Спишь?

– Нет, дремлю только.

Дядя Клаудио велел донье Архентине Видуэйре, вдове Сомосы, молчать, потом обратился к своему шурину Кривому Вагамьяну (этого обычно не величают доном) и сказал:

– Представляешь средневекового короля, которого собственный шут убил при всем дворе, когда праздновали годовщину какой-то победы? Именно так случилось с Дино V, герцогом Беттега, у которого были парик, стеклянный глаз, железная рука и деревянная нога. Его семь сыновей, забив шута палками и четвертовав, чтобы коршунам было удобнее, смеялись до упаду и ознаменовали свое желанное сиротство тем, что покрыли всех монашек обители, всех, ни одной не пропустили; «Хроника Аристида Прокаженного» рассказывает об этом, дает имена и целую россыпь деталей, я бы не смог запомнить всех приключений этой семьи.

Сеньорита Рамона не верит историям дяди Клаудио.

– По-моему, он шут, половина его рассказов – выдумки.

Дядя Клето приходит навестить сеньориту Рамону, он кажется капризным и разбитым, как никогда, ходит зигзагами, чтобы не наступить на кресты и линии плиток, дядя Клето поет «Мадлон», заключая каждый куплет, пукает; дядя Клето смеется, морщит нос и вращает глазами, становясь похожим на китайца, дядя Клето грязнее и чище, чем когда-либо, непонятно, но это так, лицо у него озабоченное, дядя Клето предан гигиене и очень бережется, все знают, наводит чистоту и профилактику, тратит много спирта на дезинфекцию, но в то же время живет в дерьме, никогда не меняет белье, когда разлезется от грязи и ветхости, выбрасывает. Этот визит дяди Клето к сеньорите Рамоне был уже давно, вскоре после начала войны, когда умерла тетя Хесуса.

– Мончина, момент ужасный, и на нас свалились огромные проблемы, которые надо решать, – где похоронить Хесусу? Все наши уже в гробницах, каждый в своей, в пантеон иголки не просунешь, не так плохо, что я оставил бедную Лоурдес в Париже! Представляешь, что бы мы делали, если бы бедняжка Лоурдес не осталась в Париже? Вторая проблема – я уже говорил, везде проблемы, – как выносить тело Хесусы? Эмилита хочет через парадные комнаты, ты знаешь, какая она, Эмилита, всегда один ветер в голове, в этом случае придется все чистить, потому что невероятно грязно, противно думать, но лет пятнадцать уже никто туда не входил, не мыли ни стен, ни полов, ничего, по мебели бегают крысы и сороконожки, за картинами уютно сидят мокрицы, в сырости за картинами, в Альбароне очень сыро.

– Никому нельзя поручить?

– Можно, можно, конечно, я этим займусь, скажу, и придет человек, вытащит все из вестибюля, ящики, бумаги, самое громоздкое, все нужно сжечь, потом придешь ты и посмотришь.

– Ладно.

Смерть – ординарная глупость, которая уже теряет престиж. Старые племена презирают смерть, смерть – обычай; замечено, что женщины наслаждаются похоронами, дают советы, распоряжаются, женщинам на похоронах уютно. Падре Сантистебан говорит о смерти очень уверенно, пожалуй, это его профессия, в Библии сказано, что живая собака лучше мертвого льва, это наверняка правда, живой червь лучше мертвой красавицы; что тебе власть над миром, если потеряешь душу? Эти слова тоже справедливы, дядя Клето играет джаз, стуча палочкой по столу, вазе, бутылке, тазу, подоконнику, у каждой вещи свой звук, суть в том, чтобы заставить их звучать в свое время, ни раньше, ни позже, тетя Хесуса уже не может услышать ритмы дяди Клето, неблагородные звуки не достигают небес, тетя Эмилия осталась совсем одна. Она бормочет:

– До дна лагуны Антела никто никогда не доставал, кто пересечет лагуну Антела, теряет память и осуждает сам себя на вечные муки, беспамятные не могут спастись, потому что Бог и святые очень ценят память, память лелеет страдания, но и душу тоже.

Дон Клаудио Бланко Респино недобрым взглядом смотрит на донью Архентину Видуэйру, вдову Сомосы, женщину, говорящую больше, чем нужно, болтовня – отвратительный порок, принес много вреда обществу, к дьяволу болтунов! Болтовня может даже вызвать войны, эпидемии и другие бедствия, дон Клаудио, шурин Кривого Вагамьяна, раздумывает в молчании, можно было бы услышать, как муха пролетит, в лагуне Антела полно москитов, лягушек, водяных змей, мертвецы Антелы просят прощения, звоня в колокола в Иванову ночь, но колокола под водой и слышны очень редко. Дядя Клаудио говорит сам себе:

– Ну и мысли! Ясно, что меня грызет совесть.

Дон Брегимо Фараминьяс, отец сеньориты Рамоны, играл на банджо очень свободно, плохо, что он умер; Рокиньо, дурачка, что провел пять лет в ящике из весело разрисованной зигзагами и углами жести, избивает его мать, Секундина, она курит, когда не видят, моет окурки в уксусе и делает очень хороший табак, вестибюль дяди Клето очистил не кто иной, как Секундина, ее рекомендовала Ремедиос, хозяйка харчевни Рауко.

– Ослица, но работает хорошо, и дурачок не мешает, забьется в угол и сидит тихохонько все время, иногда и не дышит.

Сеньорита Рамона сказала дяде Клето:

– Ремедиос говорит, что мужчины нет, но Секундина сумеет хорошо вычистить, она сможет прийти завтра рано утром.

– Ладно, пусть придет к двенадцати, не раньше. Мать сеньориты Рамоны утопилась в реке Аснейрос, некоторые топятся в пруду, мать сеньориты Рамоны была женщиной достойной и утонченной, одной из тех, что всегда хотят умереть.

– Помню, ей очень нравились стихи Беккера.

– Неудивительно.

В доме дяди Клето все запущено, все идет через пень-колоду, водопровод разбит, стекла вылетели почти все, вместо них фанера и жесть, сиденья у одного стула тоже нет, нет света, телефон обрезан, паутина раз от разу все гуще, собака Веспора сдохла, подвывая, собака Веспора выла, чуя две смерти, тети Хесусы и собственную, Секундина сложила целую гору из ящиков и бумаг, а также курток и туфель и по крайней мере десяти метров клеенки, и подожгла, когда велели, не прежде, кто суеверен, кто нет, это дело вкуса, кто верит в чудеса и чудодейственные источники, кто нет, возможно, зависит от образования, есть божества красивые и образованные, бородатый Суселлус, рогатый Сернунно, есть невежественные и грубые, даже называя их, навлечешь беду, волна дикости захлестнула всех нас, и мы не можем избежать ее; Робин Лебосан заметил вчера вечером сеньорите Рамоне:

– Этот туман невежества повлечет очень печальную реакцию, Монча, и я не знаю противоядия.

– Я тоже, Робин, будем надеяться, что все пройдет, не затронув нас.

Раймундо, что из Касандульфов, когда бреется, напевает «Святое сердце»: «Святое сердце, идут года, но ты чаруешь нас всегда».

– Других песен не знаешь?

– А тебе что?

– Да так просто.