Анна и Сергей Литвиновы - Оскар за убойную роль

Так минуло и семь вечера, и восемь, и девять, и десять…

Поэтому, когда в половине двенадцатого в квартире раздалась резкая телефонная трель, полковник бросился к аппарату со стремительностью, на которую, казалось, совсем не способно его грузное тело.

– Да! – выдохнул он в трубку.

– Валера! – прокричал ему прямо в ухо истерический, заполошный голос его бывшей жены Юлии Николаевны. – С Таней плохо!!

– Что? – помертвело проговорил Ходасевич, уже готовый услышать самую страшную, самую адскую новость.

– Таня в больнице!

Уже отлегло. В больнице – значит, не случилось самого худшего.

– Что с ней?

– Ее избили! Живого места нет!

– О боже, – прошептал он, одновременно испытывая и облегчение от того, что Таня жива, и ужас от неизвестности (что же с ней случилось?), и стыд, и раскаяние от того, что он в очередной раз не сумел уберечь ее. – Какая больница?

– Восемнадцатая клиническая. Это рядом с ее домом.

– Еду.

– Это я – еду! Ребенку сейчас нужна мать! А ты сиди уж! Сыщик!

Непонятно, где она и что с ней. И что вокруг, и кто рядом. И что с ее телом. Все болит и ноет, и голова кружится, и ломает. Она лежит на какой-то высокой кровати, и незнакомые зеленые стены, и какие-то странные сумерки – то ли закат, то ли рассвет. И чья-то фигура рядом – сидит нахохленная, сухопарая – дремлет. Фигура знакомая – она излучает и заботу, и тревогу, и любовь. Страшно хочется пить. Язык как будто бы превратился в наждак, и губы, и весь рот – тоже.

– Пить… – слабо выдыхает Таня, и фигура рядом с ее кроватью вздрагивает. Господи, да это же мама.

– Проснулась, котинька! – вскакивает она. – Сейчас я дам тебе водички, сейчас дам.

Вода льется в железную кружку, потом Таня чувствует на губах прохладу. Жадно, давясь и разливая, она выпивает воду.

– Напилась?

Нет сил ответить, и Таня кивает.

– Теперь спи. – Осторожные мамины губы касаются Таниной щеки, а потом лба. Только у мамы, и только когда ее ребенок болеет, могут быть такие нежно-заботливые губы – самые ласковые на свете.

– Где… – спрашивает Таня. – Где… я?..

– Ты в больнице, Танечка. В больнице. Все хорошо. – Мама говорит быстро-быстро. Успокаивает, заговаривает беду. – Врачи сказали, что все будет нормально. Тебя даже не в реанимацию поместили, а в обычную палату, представляешь? Так что не бойся, мы здесь одни, в отдельной палате, и больше тут никого нет. Спи спокойно.

Хочется спать, и хотя так болит все тело, на душе отчего-то радостно, тепло и мило. А еще – любопытно. И многое надо понять.

– Что со мной? – спрашивает Таня, и язык по-прежнему шершавится – скребет в пересохшем рту.

– Ты подралась, Танюшка, – говорит мама, как будто они в детстве и Таня опять пыталась дать сдачи хулиганам из соседнего двора. – У тебя просто ушибы, травмы… Ничего страшного.

И тогда Таня вспоминает: фигуры братьев… ее руку выламывают… короткое забвение… удары… подвал… безжалостный свет…

– А ребенок? – шепчет Татьяна.

– Какой ребенок? – пугается мама.

– У меня должен быть ребенок, – страшно медленно, но твердо говорит Таня.

– Я не знаю ничего ни о каком ребенке, – быстро и испуганно произносит Юлия Николаевна, и Татьяна остро чувствует фальшь в ее голосе. Поэтому она все понимает и закрывает глаза. Из-под ее век почему-то текут слезы, и она думает: «Я его потеряла», но испытывает при этом не горе, а огромное облегчение. Потом все начинает кружиться, кружиться – но не страшно, а весело, – и Таня засыпает.

В ночной больнице пахло дезинфекцией и самой гадкой в мире пищей. Свет в коридоре был притушен. Ходасевич заглянул в палату. Татьяна неподвижно распростерлась на кровати – спала или была без сознания. Рядом с ней дремала на стуле Юлия Николаевна. Она вздрогнула на шум открываемой двери, увидела в проеме грузную фигуру бывшего мужа и досадливо замахала на него руками: уйди, мол. Валерий Петрович послушно прикрыл дверь в палату. Через минуту Юлия Николаевна вышла к нему в коридор. Она вся была напряженная, натянутая как струна.

– Что тебе здесь нужно?! – вместо приветствия набросилась она на бывшего мужа.

– Как себя чувствует Таня? – тихим, размеренным голосом проговорил он. Вспомнились наказы инструкторов: «Если вас не устраивают тональность и темп речи, заданные собеседником, надо построением и ритмом своих ответов внушать ему выгодную вам тональность и темп». Во время своей прежней женатой жизни Валерий Петрович, разговаривая с Юлией Николаевной, только этим и занимался.

– Тане плохо! – по-прежнему с ноткой истерики выкрикнула бывшая жена.

– Что говорят врачи?

– А что они могут сказать! Она вся избита! Гематомы по всему телу! Кажется, ребра переломаны! Сотрясение головного мозга!

– Это еще не самое худшее. – Валерий Петрович знал способность бывшей жены колоссально преувеличивать опасности, грозящие Тане, и не смог скрыть своего облегчения.

Это было опрометчиво.

– Что же тогда, по-твоему,самое худшее?! – немедленно взвилась Юлия Николаевна. – Чтобы ребенка убили?!

Валерию Петровичу стоило немало трудов, чтобы не соскользнуть в истерический Юлин тон, но все-таки он, оставаясь спокойным, спросил:

– Есть данные, кто это сделал?

– Какие еще данные! Милиция нашла ее в подвале! В каком-то старом доме! Всю избитую! – Затем мысль Юлии Николаевны совершила странный пируэт, и она прокричала: – Это все ты!

– Что – я? – изумился Ходасевич.

– Ты! Ты растил ее как мальчишку! Ходил с ней в эти дурацкие походы! Костры жег! Машину водить учил!

– Юля, при чем здесь это? – поморщился Танин отчим.

– При том! При том, что теперь она все время влипает в разные истории! Из-за тебя! И твоего воспитания! И замуж никак не может выйти!

– Юля, ситуация очень серьезная, – веско и раздельно произнес Валерий Петрович. – Чтобы обезопасить Татьяну, мне нужно срочно поговорить с ней.

– Поговорить?! Ты с ума сошел! Ребенок только уснул!

– Юля, от нашей с ней беседы зависит многое. А ее состояние не настолько тяжелое, чтобы она не могла разговаривать.

– Ты! – задыхаясь, почти выкрикнула бывшая жена. – Ты имеешь наглость объяснять мне, какое у моего ребенка состояние?!

– Тем не менее я должен побеседовать с ней. – Валерий Петрович решительно двинулся к двери палаты.

Юлия Николаевна загородила своим сухоньким тельцем дверь, даже руки раскинула.

– Не пущу!

Валерий Петрович сделал шаг вперед.

– Ты не пойдешь к ней! – Она повысила голос еще на пару тонов. – Ну, что – мне милицию вызывать?!

– Юля, потише. Ты разбудишь Таню.

Юлия Николаевна понизила голос и прошептала яростно:

– Ты что, не понимаешь? Не понимаешь, что разговор с тобой будет для ребенка травмой?!

– Юля.

– Нет, нет и нет!

– Ладно, – сдался Ходасевич. – Подождем, пока она проснется.

– Я не дам тебе говорить с ней! Думаешь, я не понимаю?! Это ты опять втравил Танечку черт-те во что!

– Юля!! – вполголоса рявкнул Валерий Петрович. Рявкнул не оттого, что потерял терпение – терпение его было почти безграничным, а потому, что его рык, как он знал из всего опыта прошедшей семейной жизни, это единственный способ охладить бывшую жену. Затем он взялся обеими руками за худенькие плечи Юлии Николаевны и хорошенько встряхнул ее. Та заморгала, с опаской поглядывая на полковника. – Юля, – повторил он спокойно, – слушай меня внимательно. Мне нужно знать, как Таня провела последний день. Что она делала. С кем встречалась.

Юлия Николаевна испуганно слушала его. Испуганно и послушно.

– От этого зависит ее здоровье. И жизнь. Мне – нужно – знать, – произнес он раздельно. – Ты понимаешь это или нет, черт тебя побери?! – И он еще раз встряхнул бывшую жену за плечи.

Юлия Николаевна съежилась, опустила голову и пробормотала, глядя в сторону:

– Она все равно не станет говорить с тобой обо всем.

– Почему?

– Потому что есть вещи, которые с мужчинами не обсуждают.

– Что ты хочешь сказать? – быстро и испуганно спросил Ходасевич.

– У нее должен был родиться ребенок, – тихо и грустно произнесла Юлия Николаевна. – А теперь… Теперь его нет.

– Но ее не…

– Нет, ее не насиловали, если ты это имеешь в виду.

– Слава богу, – вырвалось у Ходасевича.

– Да уж…

– Юля, ты понимаешь, что мы должны узнать, кто это сделал?

– Зачем? – тихо спросила Юлия Николаевна.

– Затем, что этих негодяев нужно найти. И наказать.

Валерий Петрович знал, что иногда на Юлию Николаевну полезно кричать. После его вспышек бывшая жена обычно становилась способна на диалог и даже высказывала на удивление конструктивные идеи. Вот и сейчас…

– Давай сделаем так: я сама поговорю с Танечкой, – вдруг спокойно и здраво предложила Юлия Николаевна. – Естественно, после того, как она придет в себя и будет готова к подобному разговору.