Имперский сыщик. Аховмедская святыня - Дмитрий Билик

и старушка с удивительной для ее возраста прытью захлопнула дверь. Огроменная туша с бездыханным — а скорее всего, уже и убиенным — Витольдом Львовичем направилась наверх, натужно скрипя ступенями.

Мих поднялся на третий этаж и, наученный советом доброй женщины, направился к нужной двери. Шарить по карманам благородия орчук не стал — воспитание не позволило. Он лишь тяжело надавил плечом, и замок, бывший совсем плохеньким, податливо скрипнул и полетел вместе со щепой от косяка на пол.

«Квартиры», о которых обмолвился дворянин, представляли собой две комнатки. Первая — ее Мих окрестил приемной — имела стол в середине, заваленный книгами и картами, старый продавленный диван и два гнутых стула. Вторая — совсем темная, вследствие чего орчук ударился коленом о нечто твердое, — была спальней с пружинистой панцирной кроватью. Туда Витольда орчук и свалил. Походил вокруг, нашел и запалил лучину, после чего вернулся к забывшемуся аристократу.

Орчук потрогал лоб, поцокал языком. Его благородие охватил лихорадочный жар. Бедняга все время намеревался куда-то устремиться, дергал ногами и руками. Пришлось Миху попридержать его. Когда высокородный немного успокоился, орчук осмотрел комнаты тщательнее и обнаружил пузатый чайник с изогнутым носом. Оторвал от своей рубахи кусок холстины, промокнул его, положил на горячий лоб Витольду Львовичу. Приподнял голову и в довершение всего напоил несчастного водой. После этого его благородие забылся окончательно, изредка беспокоимый короткой внезапной судорогой, что проходила так же быстро, как и проявлялась.

Пока Мих суетился, в дверь, что была прикрыта, постучали. Звук вышел негромкий, но очень уверенный. Не «ТУК-ТУК», как костяшками пальцев обычно обозначаются соседи, а «тук-тук-тук», говоривший о самом серьезном намерении пришедшего.

— Не заперто, — сам орчук вышел в переднюю, поднял руки и прижался к стене.

Предчувствие его не обмануло. В дверях стояли околоточный надзиратель с городовым. Низенький даже по сравнению с обычными людьми чиновник держал в руках самый настоящий револьвер. У его помощника тоже кобура была, однако гулял там один ветер. Про то каждый мальчишка знает, что низшим полицейским чинам вроде как и положено огнестрельное оружие, но возможностей всех снарядить у власти пока нет. Так и ходят с одними шашками.

Миху повезло: околоточный оказался хоть и сердитым стариком, но все же с разумением. Пистолета с зеленого здоровяка он не свел, но рассказ о дуэли выслушал. Более того, сам в спальню прошел, пощупал пульс и послушал дыхание его благородия. Орчук все это время перед городовым стоял ни жив ни мертв. А как иначе, эти обучены враз шашку из ножен доставать, почти все из отставных солдат и унтер-офицеров. Дуру включи да дернись — тут тебе конец и придет.

Как раз, когда самый страх пошел, Миху в голову мысли опять глупые полезли. Вот убьет его сейчас городовой — как есть мундир испачкает. Аж жалко. Черный, ладно пригнанный, не иначе на заказ сшитый. Вон у него какой рост — почти три аршина, выше самого орчука.

— А это не ты ли, часом, Терентия, присяжного поверенного, сын? — вернулся околоточный.

— Истинно так, Ваше благородие, — отозвался Мих.

— Хороший был человек. Значит, звать тебя Михайло. Слышал я о тебе, слышал, да не думал, что встречу. Вы же с отцом где-то на Старых Вешках жили?

— Да, у папеньки там контора была. Сейчас я на Никольской обитаю.

— Эк тебя занесло, — крякнул околоточный. — А я Артемий Кузьмич. Твой отец в свое время моего брата… Ну да ладно, — он собрался, сдержал нахлынувшие чувства и продолжил с некоторой суровостью: — Раз уж взялся за его благородием смотреть, остаешься с ним. Утром я зайду справиться. Это ж надо чего учинить, дуэль до Поглощения! Скандал будет, скандал.

— Но я…

— И не спорь, Михайло, не спорь. Только в память об отце тебя в участок не забираю. Замечательный был человек, тебя вот вырастил.

Околоточный, не слушая возражения, махнул городовому и уже из парадной крикнул:

— Зайду утром!

Мих уселся на стул и сложил могучие руки на скатерть. Что ж, действительно, как говаривал его отец, утро вечера мудренее.

Глава 2, где Мих становится ярыжкой, а Витольд Львович — и того больше

Утро не принесло ни мудрости, ни облегчения. Напротив, началось с крика, что возвестило как минимум об убийстве или намерении оного.

Хозяйка, за семь часов вовсе не сомкнувшая глаз, затаилась в парадной у затворенной двери с разбитым замком. Она несколько раз посылала ночью за околоточным, но вскоре явился Тишка-городовой, которого она с детства знала, и сказал, дескать, если она, ведьма старая, не отстанет от его благородия, то он ее за седые волосья оттаскает да в околоток заберет.

А ей, бедной душе, все казалось, что ходит вокруг кого-то. В окна заглядывают, будто даже внутрь сунулись, но она себя обозначила. Выругалась со страху, как обычно только чертей бранным словом поминают, да поближе прижала лопату, бог весть каким образом у нее подле двери оказавшуюся.

Так и вздрагивала от каждого шороха, несчастная. А утром, как только половицы заскрипели да рожа зеленая вышла прочь, взметнулась наверх, позабыв про преклонные года. Думала, загубил, проклятущий, Витольда Львовича. По правде сказать, даже немного надеялась, чтобы потом околоточному вместе с Тишкой под нос пальцем ткнуть да изречь: «Я же говорила». Но разочаровалась, а одновременно с тем успокоилась — хоть и бледный, обессиленный, но Меркулов все же еле слышно дышал. Хорошо, к себе успела зайти, как крокодил обратно воротился. Нос хозяйки уловил приятный дух каши, и она справедливо решила, что образина намерился отравить ее постояльца. Прокралась к самой двери, заглянула в щелку, что после поломки замка образовалась. Только стала наблюдать, как раздался крик.

Опираясь плечом о стену, Меркулов стоял в ближней к выходу комнате и, пошатываясь, прикрывал рукой рот. Его лицо выражало крайнюю степень смущения от своего испуга, вырвавшегося наружу. Зеленокожий возвышался перед ним, покорнейше опустив голову.

— Кто вы? — спросил Меркулов.

Его голос, удивительно звонкий, как у мальчишки, разорвал тишину, окутавшую комнату после вскрика.

— Михайло Бурдюков, Ваше благородие. Но все кличут Михом.

— Орчук? — заинтересованно то ли спросил, то ли вслух подумал Витольд Львович.

— Истинно так, Ваше благородие, — обрадовался зеленокожий. — Обычностно не все разницу видят. Говорят, зеленый — значитца, орк и есть.

— Ну какой же орк… Клыков у тебя выступающих нет, комплекция, опять же… Михайло, простите