Клеймо дьявола - Елена Александровна Новикова

когда работала. Могла сорваться на интервью в другой город, не оставив даже сообщения. Но ведь она всегда знала, что есть Славик, что есть их жизнь. Знала, что, когда придет домой, он будет здесь. Такой мягкий, такой теплый.

– Зачем ты так?

– Как?

– Как будто не знаешь, что я работаю.

– Я тоже работаю! – с вызовом сказал Славик, складывая руки на груди. – И не меньше, чем ты. Сейчас вообще можно работать не выходя из дома.

– Только не журналистом, – возразила Лина. – Ты же понимаешь…

– Да кому на хрен сдалась эта твоя журналистика? Кто сейчас вообще читает новости? Все, что хочешь, можешь найти в сетях.

– Не все. Сегодня нашли убитую девушку…

– Ой, все! – перебил Славик, отгородившись раскрытой ладонью. – Хватит! Не хочу слушать про какую-то там убитую девушку на ночь.

Лина вздохнула. Они стояли так близко, но были будто чужие люди. Ей так хотелось, чтобы не было этого разговора, чтобы он просто обнял ее.

– Слава, – тихо позвала она, положив руку ему на плечо. – Слав, хочешь, я пожарю картошки?

– Нет.

– Или давай сходим куда-нибудь? – Пальцы женщины пробрались под его рубашку, нащупав жесткие завитки волос на животе.

– Господи! Да что с тобой не так? – взвился Славик.

* * *

– А что с вами не так?

Валентин Игоревич мягко и пытливо смотрел из-под очков в тонкой оправе. Кабинет психоаналитика окутывал уютом. Нежно-персиковые стены, невесомые тюли и плотные шторы бежевого цвета с невнятным золотистым узором. Книжные полки с безделушками, фигурками животных и персонажей фильмов и мультиков. У окна солидный старый тумбовый стол с винтажной лампой под зеленым стеклянным абажуром. Чуть в стороне от двери – два удобных кресла и торшер. Здесь было спокойно.

– Со мной не так примерно все. – Лина улыбнулась, но вышла кривая усмешка.

– Хочу вас заверить, что это абсолютно нормально. С большинством людей все не так, но они либо не хотят в этом признаться, либо не понимают этого.

– Значит, работы у вас хоть отбавляй?

– Не жалуюсь. Но вы ведь пришли не для того, чтобы говорить обо мне?

– Определенно не в этот раз, – кивнула Лина.

Зачем же она здесь? Сидит в кресле перед совершенно незнакомым мужчиной и собирается просить его помощи. Может быть, потому, что еще немного, и она просто сойдет с ума.

– А хотите чаю? – спросил Валентин Игоревич. – У меня есть прекрасный пуэр. Друзья привезли из Китая.

– Да, спасибо.

Психоаналитик легко поднялся из кресла и прошел к двери в приемную.

– Ирочка, сделай, пожалуйста, чай.

– Хорошо, – отозвалась секретарь.

– Пуэр ведь закапывают в землю на сколько-то лет? Там, где я выросла, за такой чай пришлось бы плохо. Разве можно что-то закапывать, а потом откапывать и пить? Это ересь.

– Ну а как же картошка?

– Картошка от Бога. – Последнее слово встало колом в горле.

– У вас с Богом какие-то неприятные ассоциации? – Валентин Игоревич был прекрасным психологом, тонко улавливающим чужое настроение.

– О! – протянула Лина. – У меня странные отношения с Богом. Мне всегда полагалось любить и бояться его. И я изо всех сил старалась. Но слишком часто у меня не получалось.

– И что происходило, когда у вас не получалось?

– Происходило… – Лина сцепила ладони в замок.

Холодный озноб пробежал по ее спине от воспоминаний. Она не заметила, как после легкого стука открылась дверь и секретарь принесла небольшой поднос с двумя чашечками. Валентин Игоревич взял свою и приготовился слушать.

Детские воспоминания бывают размытыми, отрывистыми, порой про такое, чего не было на самом деле. Они сплетены из снов, чьих-то рассказов, неосознанно присвоенных историй друзей и знакомых, фильмов и мультфильмов. Воспоминания, закрепленные на фотографиях, ярче. Можно помнить день, когда сделан снимок. Можно помнить события. А можно не помнить ничего.

И Лина очень хотела, всегда хотела ничего не помнить о своей прежней жизни. Ностальгии это не вызывало.

* * *

– Мне никогда не читали детскую Библию. Ну знаете, ту синюю толстую книжку с яркими картинками, которая в середине девяностых была буквально у всех. В ней простыми словами, как сказку, рассказывали о сотворении мира, о падении Адама и Евы, о заветах, о распятии и воскрешении. Легко, интересно. Так, чтобы ребенок понял, даже если читает эту книгу сам. Я узнала о ее существовании гораздо позже.

Мне читали настоящую Библию. И Евангелия. И жития святых. Монотонно, скучно и непонятно. Я четко помню отца, который сидит за столом у моей кровати и читает вслух о Лазаре. А я лежу и смотрю на огонек лампадки. И на темные иконы, которые почти целиком занимают всю стену нашей большой комнаты.

В деревне, в общем-то, никогда от Бога не отрекались, даже при Советах. А когда снова стало можно молиться и верить, люди в открытую стали ходить в церковь. Почти в каждом доме снова появился красный угол с рушником и иконкой.

А у нас стена. То, что это очень странно, я тоже поняла гораздо позже. В детстве мне казалось, что так у всех. Что все знают молитвы и читают такие книги. И что Бог смотрит на всех.

На меня Бог точно смотрел с пристрастием. Я должна была помнить об этом каждую минуту. Бог, с которым меня познакомили совсем крошкой, – нетерпимый, злой и жестокий. Карающий за любую шалость или провинность. Чего уж говорить про меня, если он не пожалел своего сына?

А раз Бог не жалел свое дитя, то почему родители должны относиться ко мне иначе?

Троица выпала на начало июня. Было жарко и душно. Горели все лампадки, и от запаха ладана мне было нехорошо. Мать, как обычно, наряженная в темную длинную юбку и кофту с рукавами. Отец в темных лоснящихся брюках и черной рубашке. И я в глухом платье, из которого почти выросла. Семья. Стоим на коленях перед иконостасом. Отец чуть впереди, густым басом читает псалтырь. Бьем поклоны до выскобленного пола.

А жирная муха с зелено-синим брюхом бьется в стекло. Глупое насекомое никак не может понять, что открытая форточка немного выше. А через стекло совсем никак нельзя пробиться на улицу.

Там, на улице, светит солнце. Распустилась яблоня, и пахнет так вкусно. На улице легко дышать и можно смотреть на облака. Или через дырку в заборе, которая сразу за кустом смородины.

Бжж! Бжж! Бжж! – муха все долбится в стекло.

«Интересно, не болит ли у нее голова?» – думаю я.

И тут меня поднимает за ворот платья неведомая сила. Встряхивает так, что зубы стукаются друг о друга. Я прикусываю щеку изнутри. Вкус крови.

– Негодная девчонка! – прямо мне в лицо шипит мать.

Такой разгневанной