Другая Эмили - Дин Кунц

— Помню, — сказал он.

— И было в точности как у нас с Эмили. И постепенно…

— Постепенно… что?

Она слепыми глазами искала его лицо.

— Я не хочу, чтобы ты решил, будто я сумасшедшая старуха.

— Ты меньше всего на свете похожа на сумасшедшую.

— Постепенно я тоже это поняла — так же ясно, как знаю собственный, хотя не слышала его десять лет. Она звучала точь-в-точь как моя Эмили.

Голос дрогнул на последних словах; она отвернулась от Дэвида и, словно в самом деле видя, устремила взгляд в гавань — туда, где носы трёх маленьких парусников рассекали воду, наперегонки поднимаясь по фарватеру.

Он дал ей достаточно времени, чтобы она справилась с собой, и затем сказал:

— Но её звали Мэддисон.

— Да. И когда я впервые узнала голос, я подумала: просто совпадение, поразительно похожий тембр. Но чем дольше мы говорили, тем сильнее я убеждалась: происходит нечто необыкновенное. Её отношение ко многим вещам было таким же, как у Эмили. Её юмор, эта быстрая сообразительность; и то, как она тянулась и касалась моей руки, постукивая по ней одним пальцем три раза. Эмили делала так — три постукивания, и с каждым стуком произносила слово. «Я. Люблю. Тебя».

— Она сказала это сейчас?

— Нет. Просто время от времени, пока мы разговаривали, — тянулась и постукивала.

Дэвид пытался понять, откуда Мэддисон могла знать о таком. Если только Мэддисон не была Эмили.

— Любопытно. Но разве призраки разговаривают?

Калиста нашла свой бокал, но не подняла его со стола.

— Если они существуют, почему бы и нет?

— Не знаю. Я не призраковед, или как там это называется. Наверное, да.

— Много островитян, соседей проходило мимо и окликало меня, но никто из них с ней не заговорил и даже не упомянул её.

— Что — думаешь, они её не видели?

Она покачала головой.

— Не знаю, что и думать. Но это ещё не всё, Дэвид. Совсем не всё. Я стала довольно смелой. Я спросила, можно ли мне потрогать её лицо, чтобы понять, как она выглядит.

Дэвид не мог постичь намерений Мэддисон, стоящих за этим визитом. Если только она не была Эмили.

— Дэвид, она выглядела как Эмили.

— Ощущалась. Ощущалась как Эмили. Это не одно и то же, — сказал он.

— До… до того как мы её потеряли, я бесчисленное множество раз ощупывала лицо дочери. Кончики моих пальцев выучили его так же верно, как я выучила азбуку Брайля.

— Но почему она называла себя Мэддисон, если на самом деле была Эмили?

Он надеялся, что у Калисты найдётся ответ, который ускользал от него.

— Может быть, она подумала, что слишком меня ошеломит, напугает, если сразу назовёт своё имя, скажет, кто она и что она. По правде, я уверена: я бы рассердилась, назвала бы её шарлатанкой и попросила уйти. Ей нужно было… нужно было постепенно подвести меня к правде. Это была Эмили, Дэвид. Каким-то образом — это была она.

Дэвид не знал, что сказать, но по причинам, несомненно, отличным от тех, которые воображала Калиста.

Дождавшись, пока по небу пронесётся каркающая какофония чаек, Калиста сказала:

— Ты всё-таки думаешь, что я сдаю, что это ранняя деменция.

— Нет, вовсе нет. Правда, нет. Это загадочно, но я уверен: всё было именно так, как ты говоришь. Ты упомянула Эмили, сказала этой Мэддисон о сходстве — что узнала голос?

Она крутила бокал между большим и указательным пальцами. Теперь подняла его со стола, отпила — и отпила ещё раз, — и лишь потом поставила обратно.

— Я боялась заговорить об этом.

— Боялась…?

— Я думала… ах, не знаю… наверное, мне казалось: если я заговорю об этом, чары рассеются — и она исчезнет.

Пока клонящееся к западу солнце медленно валило длинные тени от мачт пришвартованных поблизости парусных яхт — высоких, как деревья, — Калиста пересказывала то, что говорила Мэддисон, и сомнений не оставалось: многие, если не все эти наблюдения сделала бы Эмили — и почти теми же словами.

— Когда она сказала, что пора уходить, — вспоминала Калиста, — я уговаривала её побыть ещё немного. Вот тогда она сказала то, что никак не могло прозвучать из уст незнакомки по имени Мэддисон, но совершенно понятно, если… если каким-то образом она была Эмили.

Дэвид поднёс бокал к губам и обнаружил, что допил каберне, сам не заметив, что пьёт.

— Мэддисон взяла одну мою руку обеими своими и сказала: «Я вернулась лишь для этого единственного визита, чтобы ты знала: я счастлива и за пределами всякой боли, и чтобы сказать тебе… не бойся того, что будет дальше, потому что я всегда буду с тобой». А потом она поднесла мою руку к губам и поцеловала её трижды, и… и сказала: «Я люблю тебя».

Долгое мгновение Калиста и Дэвид сидели молча. Её молчание было продиктовано глубиной самых нежных чувств. Его — отчаянной надеждой, но также изумлением, растерянностью и тревогой.

— Я онемела, — сказала Калиста, — и прежде чем я успела придумать, что сказать, она отпустила мою руку и исчезла. Просто исчезла. Не знаю, может… может, я была так ошеломлена тем, что она сказала, что чувства меня подвели, но я не услышала ни как её стул отъехал по настилу, ни шагов, ни как скрипнула калитка, как скрипит всегда. Она была — и вдруг её нет.

По гавани на разрешённой скорости прошёл длинный, гладкий гоночный катер; его большой двигатель глухо бился от сдерживаемой мощи — словно демоническая сущность, едва удерживаемая от того, чтобы вырваться и учинить разорение.

— Поразительно, — сказал Дэвид, понимая, что Калисте нужно подтверждение. — Но слово «призрак» кажется недостаточным. Слишком отдаёт дешёвым бульварным чтивом. Если она была не реальна, может, «дух» — лучшее слово. Это ведь не было преследованием. Это было куда больше похоже на проявление… на явление.

— Но ты мне веришь?

— Конечно. У тебя нет бреда, и ты, как и Эмили, скорее откусишь себе язык, чем соврёшь.

И Мэддисон существует, подумал он. Какова бы ни была её цель, зачем бы ей ни понадобилось это сделать, Мэддисон существует.

— Я кое-что читал о явлениях, — продолжил он, — собирал материал для романа, который когда-то думал написать. Не утверждаю, что понимаю это. Лично мне не