Твоя последняя ложь - Мэри Кубика

намереваясь выяснить, как Мейси выбралась из своего детского кресла, но тут же вижу перед своим мысленным взором, как ее проворные пальчики расстегивают нагрудную застежку, нажав на красную на кнопку, пока я заглядываю в окно дома миз Грей. Мастер эскапизма. Мой собственный Гудини. Инстинктивно тянусь к ней и затаскиваю к себе в кусты, а когда она опять спрашивает про собаку, шепчу, что собака нашла своего хозяина, что эта собака живет здесь, что нам больше не нужно ее искать, и Мейси, всегда находчивая и расторопная, спрашивает:

– Тогда почему мы прячемся?

И тут моя опрометчивость шлепает меня по физиономии – я осознаю, что прячусь в кустах, лгу своему ребенку и преследую женщину, которую и знать не знаю. Тот факт, что даже мой четырехлетний ребенок видит всю глупость происходящего, вызывает у меня чувство стыда. «Что я делаю?» – спрашиваю я саму себя, глядя на грязь, налипшую на подошвы моих туфель, на лавровые листья, приставшие к одежде.

«Что я делаю?»

Выдавливаю улыбку. Стараюсь быстро придумать, как успокоить Мейси, понимая, что нам нужно срочно сматываться отсюда и уезжать, пока мы не влипли в серьезные неприятности.

– Я не хочу, чтобы эта собачка увязалась за нами, – говорю я. – Если она увидит нас, то, скорей всего, захочет жить с нами. Не думаю, что Харриет это понравится – еще одна собака, – говорю я, и Мейси мотает головой и соглашается со мной.

– Харриет не понравится еще одна собака в нашем доме, – говорит она, когда я хватаю ее за руку и, пригнувшись, бегу вместе с ней через лужайку к машине, уверенная, что эти голубые глаза всю дорогу следят за нами. Распахиваю дверцу и почти вталкиваю Мейси на заднее сиденье, после чего быстро застегиваю ремни безопасности у нее на груди. Я не трачу время на то, чтобы отчитать ее за то, что она отстегнулась, за то, что выбралась из машины. За то, что оставила Феликса одного. За то, что перешла через дорогу, не держа за руку кого-нибудь из взрослых.

Я виновата гораздо больше, чем она.

Заводя машину, еще раз осторожно оглядываюсь на дом, уверенная, что увижу Мелинду Грей, стоящую на бетонном крыльце с телефоном в руке и пристально смотрящую на меня. Руки у меня вспотели и дрожат, голова кружится. Скоро завоют сирены, и сюда примчится целый полицейский отряд, чтобы выяснить, почему я вторглась во владения Мелинды и преследую ее. Кровь бежит по моим венам с пугающей скоростью, и в этот момент я почти уверена, что увижу у нее на лужайке целую толпу соседей, а во главе ее – Мелинду Грей, гневно нацелившуюся на меня пальцем. Перевожу рычаг на «драйв», готовая нажать на газ и быстро сорваться с места, если понадобится.

Но вместо этого вижу только это – маленькую фигурку в окне на фоне света из гостиной. Какой-то гибкий изящный силуэт прямо на подоконнике. И больше ничего. Ни разъяренной толпы, ни полиции. Ни даже Мелинды Грей. В доме полная тишина и никакого движения.

И только сейчас, когда сердце у меня немного угомонилось, а мысли слегка упорядочились, до меня доходит, что зеленовато-голубые глаза, которые я видела в окне, были кошачьими.

Ник

Раньше

В воскресенье днем мы садимся в машину и отправляемся домой к родителям Клары, которые живут совсем недалеко от нас. Она берет с собой все тот же песочный пирог с корицей из «Костко»[30], что всегда, потому что знает: это то, что ее мать будет есть. Мы всё еще в добрых десяти минутах езды от их дома – скромного ранчо в поселке для пенсионеров всего в нескольких милях от нашего собственного, – но у Клары уже трясутся руки, а колени на пассажирском сиденье рядом со мной ходят ходуном. Ломти песочного пирога тарахтят в картонной коробке у нее на коленях, и я спрашиваю, не хочет ли она поставить ее на заднее сиденье, пока этот пирог не оказался на полу. Клара говорит, что нет.

В машине, по дороге к дому своих родителей, она говорит мне:

– Мы должны как-нибудь пригласить Коннора в гости. На ужин. Я так давно его не видела…

При упоминании его имени я чувствую, как у меня напрягаются руки и ноги, а лицо заливается краской. Это совершенно безобидное замечание, оно ровным счетом ничего не значит, но все-таки у меня такое чувство, будто Клара видит меня насквозь. Я смотрю на нее и говорю «ну конечно» и «хорошо», надеясь, что она не заметит очевидной недосказанности – того, как неловко и некомфортно было бы мне видеть Коннора за своим обеденным столом, когда в глубине души я только и думаю, как и когда его уволить. Где-то в самой глубине своей головы слышу его самодовольный голос, который подначивает меня: «Ну и что думаешь со всем этим делать, босс?»

– Когда? – спрашивает она, и я пожимаю плечами и говорю:

– Может, на следующей неделе?

– Я приготовлю тако[31], – говорит она, и я говорю, что ладно, хотя, конечно, не планирую приглашать Коннора на ужин.

Клара поворачивается к Мейси и говорит, что хочет, чтобы она не забыла поздороваться с бабушкой, когда мы приедем. Постаралась быть дружелюбной.

– Обними ее или, по крайней мере, скажи «здрасьте», – говорит она, но Мейси тут же начинает яростно протестовать, крича, что не хочет.

– Нет, мамочка, нет! – восклицает она, энергично пиная спинку пассажирского сиденья, на котором сидит Клара. Луиза пугает Мейси до смерти. Я это знаю, и Клара это знает. Я не виню Мейси за ее страхи. Они далеко не беспочвенны, и все же мне неприятно видеть дочь такой напуганной.

– Всё в порядке, Мейси, – уговариваю я, протягивая руку к заднему сиденью и похлопывая ее по коленке. – Бабушка не пытается тебя напугать. Честное-распречестное на мизинцах[32], что нет. Бабушка просто немного нездорова.

Такого рода разговор у нас уже далеко не первый.

У дома Тома и Луизы мы паркуем машину и выстраиваемся в процессию к входной двери: я впереди, Клара сзади, Мейси между нами. Клара идет медленно, сжимая в руках коробку с пирогом, и просит Мейси смотреть под ноги и не споткнуться.

Когда мы входим в гостиную, Том сдергивает с головы бейсболку и многозначительно смотрит на Луизу, которая сидит в своем кресле. Здоровается с каждым из нас, а затем наклоняется к Мейси и что-то шепчет ей на ухо. Мы смотрим, как Мейси опасливо подкрадывается