Матильде Асенси - Последний Катон

— Доктор, берите фонарь! — закричал Глаузер-Рёйст. — Лезьте в отверстие! Мы за вами.

— Я должна идти первой?

Капитан засопел.

— Послушайте, ни я, ни профессор этого сделать не можем, нам негде двинуться. Вы стоите прямо перед отверстием, так что лезьте внутрь, черт побери! За вами двинется профессор, а потом я вернусь туда, где сейчас стоите вы, и полезу за вами.

Так что я вдруг оказалась внутри, пробираясь на четвереньках по узкому коридору чуть больше полуметра в высоту и полуметра в ширину. Чтобы двигаться вперед, мне приходилось толкать каменный блок руками, поэтому фонарик я подпихивала коленями. Я чуть не упала в обморок, вспомнив, что сзади меня полз Фараг, а в положении на четвереньках юбка, должно быть, не очень-то меня прикрывала. Но я собралась с духом и решила, что не время думать о глупостях. Тем не менее, чтобы избежать подобных ситуаций в будущем, как только я вернусь в Рим, если, конечно, вернусь, куплю себе брюки и буду их носить, даже если у моих сестер, моего ордена и у всего Ватикана будет разрыв сердца.

К счастью для моих рук и ног, пол в коридоре был чистым и гладким, как кожа младенца. Полировка, которую я чувствовала под собой, была настолько превосходной, что казалось, я продвигаюсь по стеклу. Наверняка все четыре стороны каменного блока, касавшиеся стены, были такими же гладкими, и это объясняло ту легкость, с которой он двигался, хотя, когда я отводила руки, он легонько откатывался назад в мою сторону, словно туннель шел немного вверх. Не знаю, какое расстояние мы так проползли, может, метров пятнадцать — двадцать, может, больше, но мне это движение показалось вечным.

— Мы поднимаемся, — провозгласил далекий голос капитана.

Он был прав. Коридор становился все круче и круче, и часть веса камня приходилась на мои усталые запястья. Да уж, не похоже, чтобы это место было устроено для прохода людей. Собака или кошка, пожалуй, прошли бы, но человек — никогда. Мысль о том, что в какой-то момент нам придется пройти назад по той же дороге, вернуться к зловещей винтовой лестнице, вскарабкаться по ней и пробраться через два уровня катакомб, заставляла меня осознавать, как далеко я от солнца и чистого воздуха.

Наконец мне показалось, что противоположный конец камня вышел из туннеля. Склон к тому времени был очень заметен, и я едва могла удерживать вес каменного блока, который постоянно съезжал на меня. В последнем усилии я подтолкнула его, и камень упал в пустоту, сразу ударившись обо что-то металлическое.

— Конец!

— Что вы видите?

— Подождите минутку, я переведу дыхание и отвечу.

Я взяла фонарь в правую руку и посветила им через отверстие туннеля. Поскольку ничего не было видно, я продвинулась чуть вперед и высунула голову. Снаружи было небольшое помещение тех же размеров, как погребальные ниши, которые мы видели в катакомбах, но никто его не занимал. На первый взгляд мне показалось, что там лишь четыре пустые стены, выбитые прямо в скале, с низковатым потолком и необычным полом, покрытым металлической пластиной. Интересно, что в тот момент мне не показалось странным, что там было идеально чисто. Не заметила я и того, что опираюсь на тот самый камень, который толкала на протяжении стольких метров подъема. По высоте он был приблизительно такой же, как расстояние от пола до отверстия, из которого я высунулась.

Набрав воздуха, как прыгун перед толчком, я сделала судорожное телодвижение и с большим грохотом выпрыгнула в комнатку. Сразу следом за мной из дыры вылез Фараг, а за ним — капитан, утративший свой блестящий вид. Его тело было слишком крупным, и вместо того, чтобы передвигаться на коленях, ему пришлось ползти всю дорогу по-пластунски, таща за собой к тому же свой рюкзак. Фараг был с ним почти одного роста, но, так как он был худощавее, передвигаться ему было легче.

— Оригинальный пол, — пробормотал профессор, топая по железной плите.

— Доктор, дайте мне фонарь.

— Он весь в вашем распоряжении.

И тут случилось что-то ужасное. Как только капитан вылез из отверстия туннеля, мы услышали зловещий треск, что-то вроде болезненной судороги каких-то старых веревок из дрока, и скрип медленно запускающегося механизма. Глаузер-Рёйст осветил всю комнату, стремительно обернувшись вокруг себя, но мы ничего не увидели. Первым заметил профессор:

— Камень! Смотрите! Камень!

Мой любимый камешек, который так любовно предшествовал мне по дороге сюда, теперь поднимался с пола, подталкиваемый какой-то платформой, которая установила его в отверстие туннеля, через которое он снова проскользнул вниз, исчезнув из виду так быстро, что мы не успели даже сказать «аминь».

— Нас закрыли! — в ужасе закричала я. Камень без остановки проскользит вниз по туннелю, пока снова не встанет в каменную раму входного отверстия, и изнутри его сдвинуть будет невозможно. Эта рама была задумана не для того, чтобы опечатать вход, поняла я в этот миг, а для того, чтобы перекрыть выход.

Но в ход пришел и другой механизм. Как раз в стене перед выходом из туннеля один из каменных блоков повернулся, как дверь на петлях, обнаружив нишу в человеческий рост, в которой, без всякого сомнения, виднелись три разноцветные ступени (белого мрамора, черного гранита и красного порфира), а над ними, вырезанная из скалы, красовалась огромная фигура ангела, поднявшего руки в молитве, над головой которого виднелся огромный меч, указывавший в небо. Рельеф был окрашен. В полном соответствии со словами Данте в «Божественной комедии» длинные одеяния были расписаны цветом золы или сухой земли, тело — бледно-розовым цветом, а волосы — очень темным черным. Из его поднятых в молитве ладоней через проделанные в камне отверстия свисали два фрагмента цепи приблизительно равной длины. Один из них был явно из золота. Другой, разумеется, из серебра. Оба они были чистыми и блестящими и посверкивали в свете фонаря.

— Что все это может значить? — спросил Фараг, подходя к фигуре.

— Стойте, профессор!

— Что случилось? — встревожился он.

— Разве вы не помните слов Данте?

— Слов?.. — Босвелл наморщил лоб. — У вас же был экземпляр «Божественной комедии».

Но Кремень уже вытащил его из рюкзака и открывал на нужной странице.

— «И я, благоговением объятый, к святым стопам, моля открыть, упал, — прочел он, — себя рукой ударив в грудь трикраты».

— Умоляю вас! Мы что, будем повторять по очереди все жесты Данте? — взмолилась я.

— Тогда ангел достает два ключа, один серебряный, другой золотой, — напомнил нам Глаузер-Рёйст. — Сначала серебряным, потом золотым он открывает замки. И совершенно ясно говорит, что, если один из ключей не срабатывает, дверь не открывается. «Один ценней; но чтоб владеть другим, умом и знаньем нужно изощриться, и узел без него неразрешим».

— Господи!

— Ну же, Оттавия, — подбодрил меня Фараг. — Постарайся получить от всего этого удовольствие. В конце концов, это все-таки красивый ритуал.

Что ж, отчасти он был прав. Если бы мы не находились на глубине множества метров под землей, не были похоронены в гробнице с замурованным выходом, быть может, я смогла бы обратить внимание на ту красоту, о которой говорил Фараг. Но нахождение в ловушке раздражало меня, и по моему позвоночнику поднималось острое ощущение опасности.

— Думаю, — продолжал Фараг, — что ставрофилахи избрали три алхимических цвета чисто в символическом смысле. Для них, как и для всех, дошедших сюда, три стадии великого алхимического процесса соответствуют инициации, проходимой теми, кто решил пройти путь до Истинного Древа и Рая Земного.

— Я тебя не понимаю.

— Все очень просто. На протяжении Средневековья алхимия была очень почитаемой наукой, и занималось ею бессчетное множество мудрецов: Роджер Бэкон, Раймонд Луллий, Арнау де Виланова, Парацельс… Большую часть жизни алхимики проводили, закрывшись в своих лабораториях среди трубок, реторт, тиглей и перегонных кубов. Они искали философский камень, эликсир вечной жизни. — Босвелл усмехнулся. — На самом же деле алхимия была путем внутреннего совершенствования, некой мистической практикой.

— Фараг, можно поконкретнее? Мы заперты в гробнице, и нам нужно отсюда выйти.

— Прости… — замялся он, поднимая очки на лоб. — Такие большие знатоки алхимии, как психиатр Карл Юнг, утверждают, что это был путь самопознания, процесс поиска самого себя, который проходил через солюцию, коагуляцию и сублимацию, то есть три деяния или алхимические ступени. Возможно, вступающие в орден ставрофилахов должны пройти подобный процесс разрушения, воссоздания и совершенствования, и потому братство обратилось к этому языку символов.

— Как бы там ни было, профессор, — перебил его капитан, направляясь к ангелу-хранителю, — сейчас эти вступающие в орден ставрофилахов — мы.