Кульбиты - Валери Тонг Куонг

will be girls, It’s a mixed up, muddled up, shook up world, except for Lola»[5], а потом они ложились спать в фургоне, повернувшись друг к другу спиной, и вставали вместе с солнцем. Эрнест готовил кофе, подавал чашку Норе, она говорила спасибо – и все, и потом каждый занимался своим делом. Но однажды вечером Нора запела вместе с ним: «Hey babe, take a walk on the wild side»[6], вечер был таким мягким, дул ветерок, качались травы, «Jackie is just speeding away, Thought she was James Dean for a day, Then I guess she had to crash»[7], к ней вдруг вернулась юность, когда она ездила с друзьями в походы, когда они вместе целовались под заброшенным мостом и танцевали дни и ночи напролет до тех пор, пока не падали от усталости. Все они давно отдалились друг от друга, даже Нора с ее лучшей подругой, Лиз, они обедали раз в неделю, когда Нора еще работала дизайнером, а теперь пишут друг другу раз в год, подводя итог прошедших месяцев, и каждое из этих писем – длинный список событий из жизни их мужей и детей и всего пара строк о себе, потому что на большее не хватает сил или потому что говорить уже не о чем. Возможно, все было бы иначе, если бы они не отказались друг от друга, думает Нора. Машинально сует руку в задний карман, чтобы достать телефон, и с этого маленького и бессмысленного жеста начинаются изменения. Из пустого кармана возникает тень той связи, той нити, которая связывала ее с дочерью, слышится неумолкающий шепот тысяч сообщений, которыми они обменялись. Их любовь, словно смятый листок бумаги, внезапно развернулась в ее сердце. До этого самого момента она даже не думала о том, чтобы связаться с семьей. Иногда ей становилось грустно, когда в памяти мелькали образы Лени, Эдди, родителей и даже Джоны, но она не жалела о своем решении: у нее не было выбора, она не бросила их, она просто спасала свою жизнь. Но в тот вечер, когда пальцы, не найдя телефона, нащупали грубую ткань брюк, она подумала об огромном целом, в которое складывается все, что она потеряла, о своих компромиссах, просчетах, незаметных отклонениях, которые привели молодую, свободную девушку, какой она была в свои пятнадцать лет, сюда, к этому фургону. Она подумала о том, чему научила Лени, что передала ей, иногда сама того не желая, о привычке жить по накатанной, о том, что теперь исторгло ее саму из ее жизни. Она думала о своей любимой дочери, более ловкой и легкой, чем птица, о ее смехе, в котором все еще звучало детство. Она думала о тамблинге, об энергии, рожденной отчаянием, которое она отказывалась замечать. Точки соединились в ее душе, как на рисунке из детской раскраски, и глубокий смысл ее побега наконец проявился.

Они поехали туда, где должен был состояться чемпионат. Они приехали позже, чем хотели, с каждым километром погода становилась все хуже, приятная свежесть сменилась холодом, затем превратилась в ледяную стужу, дороги завалило снегом. Нора дрожала на пассажирском сиденье, и по мере того как они приближались к цели, все сильнее становилась тревога, с которой под конец она едва могла справиться. Наступил вечер, темнота становилась все непрогляднее из-за метели, и вот появился купол спортивного зала, его звуки, музыка, огни, Эрнест набросил ей на плечи свое пальто.

– Поспеши, – сказал он. – Делай все, что считаешь нужным.

Нора вышла из машины, ноги едва держали ее.

– Давай! – подбадривал Эрнест. – Я обязательно тебя дождусь.

Она шла через грязь, окружавшую спортивный зал, запачкала свои красные брюки, подошла к площадке, где проходили соревнования; участницы сменяли друг друга, некоторых она знала, серьезные соперницы, но мысли ворочались медленно, она видела все как в тумане, и вот появилась Лени в своем синем купальнике, ее любимая, потрясающая дочь, крепкая, прямая, бросающая вызов всему залу. Нора шагнула вперед, Лени выбежала на дорожку, опасные и великолепные движения, десятисекундная вспышка, и Нора, невидимая, парила рядом с дочерью, потом Лени приземлилась, встала, их глаза встретились, и ее взгляд испепелил Нору, сжег все планы, слова, жесты, тщательно подготовленные в пути, она снова почувствовала себя беспомощной и сбежала; она убежала, хотя все в ней хотело остаться с дочерью; в зале звучали аплодисменты и радостные крики, она пробивалась к выходу в холл, вытирая рукавом слезы, она ненавидела себя, чувствовала себя жалкой, она вышла, на парковке было темно – даже непонятно, куда идти, и вдруг услышала крик: «Мама!» Она обернулась – ее дочь, ее маленькая девочка, ее ребенок босиком шел к ней по снегу, и это зрелище, этот крик заставили ее очнуться, она бросилась к Лени, сняла пальто и укутала ее, прижала к себе, чтобы согреть своим теплом, и не было больше ни ненависти, ни страха, ни сомнений, ни желания бежать, была только ее безграничная любовь.

– Ты вернулась, – прошептала Лени, – ты вернулась, мама, ты жива.

– Я жива, – ответила Нора. – Я вернулась, чтобы убедиться, что ты тоже жива, не только для других, но и для себя.

Она не успела договорить: Эдди выбежал на улицу и бросился к дочери, а за ним Джона, Эдди и Джона, потрясение Эдди и радость в его глазах, потрясение Джоны и злость, исказившая его лицо.

Она видит его раньше других: плотную тень среди других теней, темнее темноты, которая окружает их, массивную и враждебную форму, бесшумно возникшую за спиной Эдди. Нора замирает, медведь готовится прыгнуть, она видит его напряженные мышцы, широко открытую пасть, блеск в желтых глазах, она видит, что происходит, видит трагедию, которая приближается, но тут Джона достает оружие, вытягивает руку, выстрел гремит в сердце Норы, кровь заливает снег, пачкает ее брюки, зверь рычит, пошатывается, отступает, исчезает в ночи, Эдди падает, а вместе с ним и дочь.

Нора бросается на колени рядом с Эдди, Лени отползает, потрясенная, тоже в крови. Прежде чем попасть в медведя, пуля ранила ее отца, прошла навылет сквозь его плечо. Эдди тяжело дышит.

– Все будет хорошо, – говорит он, – все в порядке, не переживай.

Нора берет его за руку; несмотря на холод, ее рука влажная от пота, их пальцы переплетаются, время перематывается назад, они больше не здесь, на этой ледяной парковке, они сидят друг перед другом на рождественской вечеринке, в ярко освещенном, украшенном гирляндами зале, собирают с пола раздавленные брауни и эклеры, он говорит: «Меня зовут Эдуар Бауэр, но лучше просто Эдди». Она устало улыбается, она смотрит направо, налево: вокруг ни давящих стен, ни зыбучих песков. Она выпускает его руку, встает и думает: да, все будет хорошо.

Три секунды

Она осторожно приближается к обрыву, в последний раз смотрит вниз со скалы. За два года переплетения корней и заросли морского фенхеля почти полностью скрыли складки известняка. Воздух свежий и почти неподвижный. В тридцати семи метрах ниже плавно, размеренно, свободно движется темное полотно воды.

На рассвете Лени спустилась по десяткам ступеней, вырубленных в камне. Она долго плавала, изучала дно, проверяла, нет ли тут рифов и прибойной волны. Вернулась спокойная, немного утомленная подъемом. Идеальный день. Небо ясное, пронзительно синего цвета. Она позавтракала рано. Съела в лагере горсть сухофруктов, миску риса и жареной кукурузы, это отец приготовил; над углями до сих пор витал запах еды.

Они почти не разговаривают. Все знают, как для нее важно сохранить сосредоточенность и точность движений. Все понимают, что поставлено на карту.

Вот она – лицом к горизонту, в тишине, которую нарушают лишь плеск волн и громкие крики птиц. Повторяет про себя последовательность элементов. Свен и Айрис отступают на шаг, чтобы не мешать. Риск во всем: малейшее движение в поле зрения – и траектория прыжка может сместиться на несколько сантиметров, а дальше –