Карло Фруттеро - Его осенило в воскресенье

— Если его не приобрели у перекупщиков из «Балуна», то мне придется обратиться к антиквару или к человеку, разбирающемуся в этих вещах, скажем, к коллекционеру либо к археологу… — Он повертел конверт в руках, так его и не открыв. — Правда, мне не хотелось бы ходить с этой штукой от одного к другому и показывать ее, точно фотографию преступника, которого разыскивает полиция.

— Согласен, — сказал Кампи, — это весьма неприятно. Погодите, а может…

Анна Карла вскинула руку.

— Я, пожалуй, знаю…

Она задумчиво посмотрела на Сантамарию.

— Ты тоже подумала о монсиньоре Пассалакуа? — спросил Массимо.

— Нет-нет… Я вспомнила одну вещь… Впрочем, это так, пустые догадки. Да, ты прав, монсиньор Пассалакуа — превосходный знаток искусства. Возможно, у него самого есть такой же… камень.

Сантамария живо представил себе одного из современных священников, в свитере и с гитарой, который из духа противоречия сделался церковнослужителем. Он давно уже перестал чему-либо удивляться.

— Он тоже персонаж вашего приватного театра?

— О нет, что вы! Монсиньор Пассалакуа сорок лет был миссионером в Океании, в Китае, в Африке, — сказал Массимо. — Это превосходный, высокообразованный человек.

— Да, но, если он представитель старой школы, не возмутит ли его моя просьба?

— Что вы? Он по натуре своей ученый и всегда сохраняет полное спокойствие. Если хотите, я пойду с вами. С радостью повидаю старика! — сказал Массимо Кампи.

— Буду вам очень признателен.

— Тогда я ему сейчас позвоню. Вам удобно будет встретиться с ним завтра утром?

— Вполне.

Массимо Кампи открыл дверь и мгновенно исчез в маленьком коридоре. Сантамария неторопливо положил конверт в карман и принялся разглядывать ковер, пейзаж на стене, белую вазу. Впервые за двадцать лет он не знал, что сказать женщине. Но и она, черт возьми, могла бы прийти ему на помощь — ведь красноречия ей не занимать.

Он неуклюже повернулся к ней.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Через большие с льняными занавесками окна в комнату, словно мраморные шарики, ворвались с улицы звуки, раздельные и отчетливые: какой-то водитель переключил скорость, другой негромко просигналил, заплакал ребенок, дорожный рабочий высыпал гравий на асфальт. О господи, что же теперь будет, со страхом подумал Сантамария. Сердце забилось часто-часто. Он вдруг ясно понял, что их пути пересеклись. Еще немного — и они бросятся друг другу в объятия.

На нижнем этаже залаяла собака, с грохотом промчался мотоцикл, и наконец все звуки заглушил рев машин и автобусов. Напряжение спало. Нет, жизнь не так проста, и не существует самого короткого и прямого пути. В субботу вечером она пойдет в «Балун» со своей американкой, а он поедет в Новару к своей подруге Иоле, которая разошлась с мужем и открыла ателье мод. Вот уже восемь лет они в мире и согласии делят «супружеское ложе».

— Чему вы улыбаетесь? — спросила Анна Карла.

— Так, пустяки… Этот день был для меня необычным. И немного странным.

— Для меня тоже, — сказала Анна Карла.

Они смело улыбнулись друг другу. Но между ними пролегла река, и они на противоположных берегах, и страшно свалиться в воду.

— Если монсиньор Пассалакуа не сумеет вам помочь, позвоните мне. У меня возникла идея. Быть может, один человек…

— Итак, завтра в десять утра, — вернувшись, объявил Массимо. — Монсиньор Пассалакуа будет рад нас принять.

Они договорились встретиться в половине десятого.

— Я многое бы дала, чтобы пойти с вами, — сказала Анна Карла.

— Монсиньор Пассалакуа был бы счастлив, но боюсь, он вряд ли захочет говорить о фаллосах в твоем присутствии. Все-таки ты женщина.

— Надеюсь. Но ты мне позвони, как прошла встреча.

Сантамария обрадовался, как ребенок, поняв, что Анна Карла не останется в доме Кампи, а пойдет с ним. У него родилась несбыточная, радужная мечта — они вдвоем проведут послеобеденные часы, погуляют под каштанами, поднимутся в лодке вверх по течению По, зайдут в пустой, чистый кинозал.

— Вы на машине, комиссар? Хотите, я отвезу вас на службу?

— Я еду не на службу, а в ресторан на виа Мария Виттория. Мы пытаемся в точности воссоздать последний день жизни Гарроне и вот узнали, что вчера вечером он там ужинал.

Нет, самого короткого пути не существовало, ничто само не давалось в руки. И вот впервые за годы службы Сантамария понял, чему так отчаянно сопротивляются все преступники, начиная от воров, грабителей, проституток, наркоманов и кончая фальшивомонетчиками, шантажистами, убийцами: они не желают смириться с серостью повседневной жизни, с рутинной реальностью.

— Виа Мария Виттория совсем рядом с моим домом, — сказала Анна Карла.

— Почему бы вам тогда не заглянуть к Воллеро? У него там картинная галерея, — подсказал Массимо. На этажерке темного дерева в беспорядке лежали разные бумаги и письма. Кампи порылся в них, вытащил маленькую изящную карточку и передал ее Сантамарии. — Видите? Он в прошлый вторник как раз открыл новую выставку. — Внизу, под надписью «Живопись и мифология», была цветная миниатюрная репродукция картины «Похищение Европы». — Гарроне, как я вам уже говорил, был неизменным посетителем всех выставок и вернисажей. Он приходил туда «устанавливать контакты», иными словами, одолевал людей своими просьбами и пил за чужой счет мартини. Возможно, и на этой выставке он был.

— Просто превосходная идея, благодарю вас, — сказал Сантамария.

В дверях он пожал Массимо руку и еще раз горячо его поблагодарил. Он немного нервничал: ведь ему предстояло провести тридцать секунд наедине с Анной Карлой в тесной кабине лифта.

Выйдя наконец из кабины, он глубоко и с облегчением вздохнул и вытер лоб платком. Анна Карла улыбалась каким-то своим мыслям.

VI

Залы галереи…

(Четверг, полдень, вечер, ночь)

1

Залы галереи Воллеро вначале были частью дворца, построенного в девятнадцатом веке согласно канонам того времени — массивность и прочность в сочетании с мрачностью. Позднее почти все внутренние двери на первом этаже были замурованы, и был сделан выход со стеклянной витриной на виа Мария Виттория. Само помещение разделили на три смежные залы, в которых порой на короткое, а порой и на продолжительное время размещались соответственно магазин по продаже колониальных товаров и пряностей, магазин тканей и пуговичный магазин. Из-за полутьмы, высоких потолков и мощных стен в залах царил полумрак и потому всегда горел свет. Однако сейчас, в июне, сумрачные залы стали надежным укрытием от внезапной жары, которая лишила галерею лучших клиентов. Синьор Воллеро в ленивой позе стоял за стеклянной входной дверью и наслаждался прохладой, тогда как на улице асфальт буквально плавился. Вдруг два пронзительных гудка вывели Воллеро из задумчивости.

Одна из машин, которая спускалась по улице с односторонним движением к пьяцца Карлина, резко затормозила на противоположной стороне возле галереи. За рулем, конечно же, сидела женщина. Она с невинным видом оглянулась и посмотрела на взбешенного водителя, который едва не врезался в ее машину. В женщине Воллеро узнал синьору Дозио.

Ни она, ни ее дядя — что еще досаднее — до сих пор не побывали на выставке. Быть может, теперь они решили заглянуть? Увы! Незнакомый мужчина — не дядя и не муж синьоры Дозио — вышел из машины и подошел к окошку попрощаться. Верно, ее друг, которого она подвезла. Синьор Воллеро, хотя с улицы его нельзя было увидеть в этой пещерной тьме, инстинктивно отпрянул назад. Ему показалось, что синьора Дозио смотрит прямо на него и одновременно показывает своему другу на вход в галерею.

Неплохо-неплохо — синьора по крайней мере посылает к нему клиента.

Хороший темный костюм, скромных тонов галстук, их обладатель — высокий, усатый, решительный с виду мужчина примерно лет сорока. Скорее всего, средней руки промышленник либо крупный банковский служащий. Неплохо, совсем неплохо. Ведь адвокаты, дантисты, главные врачи больниц, крупные коммерсанты — все обратились теперь в новую веру, стали поклонниками современного искусства, иными словами, подделок международных жуликов. Заплатив миллионы лир, легковерные покупатели уносили домой цементные трубы и оловянные бидоны, сломанные стулья и ржавые водопроводные краны, связки хвороста, пыльные тряпки и окрашенные в желтый цвет детские бутылочки из-под молока. Это было бы, пожалуй, и смешно, если бы не было так грустно. Даже владельцы и директора «Фиата», которые еще до прошлого года не представляли себе нового салона без батальной картины семнадцатого века размером 140 на 75 и долго невозмутимо терпели насмешки владельцев фирмы «Оливетти», этих снобов, апологетов современной мазни, тоже теперь заколебались. Они все еще приходили, смотрели, спрашивали, но он-то отлично видел, что к старинным картинам сердце у них больше не лежит.