Анна и Сергей Литвиновы - Та самая Татьяна

В течение обеда я был принужден отвечать на тысячи вопросов о самочувствии и состоянии тысячи петербургских знакомых хозяина – притом я сомневаюсь, что хотя бы половина из этих генералов или статских советников ведала о его существовании. Наконец, наступил момент, когда я улучил возможность поговорить о своем деле. Мне показалось, что моего визави следует спрашивать о былых происшествиях напрямик, без обиняков.

– Помнишь ли ты дни, предшествовавшие моей дуэли? – спросил я.

Я не сомневался, что Зарецкий помнил их более чем прекрасно. Уверен, что убийство на поединке соседа из Красногорья составляло главную пищу его сплетен в истекшее четырехлетие.

– Ты, Зарецкий, был тогда секундантом. Ты говорил кому-то, кто не принимал участия в поединке, – где и когда он состоится?

– О чем ты, Онегин! – воскликнул он. – Как бы я мог?! Ты что же, хочешь сказать, будто я человек бесчестный?!

– Оставь, Зарецкий! Неужто ты думаешь, что я проехал столько верст из Петербурга, чтобы оскорбить тебя?! Я знаю: ты человек чести, прямой и благородный. Прости, я ни в коем случае не хочу бросить на тебя тень. Потому и спрашиваю тебя напрямик, как друга: кто мог воспользоваться моим поединком, чтобы убить несчастного Ленского?

– Как?! – воскликнул владетель Заречья. – Почему ты решил?..

– Когда я приехал в тот день на место поединка, волнение помешало мне рассмотреть все вокруг. Я был сосредоточен на дуэли. На том, чтоб целиться. Чтобы не дрогнула рука. Но ты-то! Ты обозревал тогда поле боя с холодной головой, трезвым рассудком. Что ты видел там?

– Вас! Вас с Владимиром! И как вы шли друг к другу. Как целились. Как ты стрелял в него.

– А ты заметил, что я метил не в Ленского – а поверх головы его?

– Ты стрелял мимо?! – Он выглядел совершенно пораженным.

– Да, Зарецкий.

– Намеренно?

– О, да.

– Зачем же?

– Мне жаль было юношу. Я не хотел убивать его.

– Но почему ты не выстрелил на воздух?

– Он мог воспринять такой жест как мое новое оскорбление. Довольно того, что я опоздал в то утро на поединок. Представь: я демонстративно выстрелил бы в воздух. Но он? Оказался бы он столь же милосердным, как я? Я не мог знать заранее. Быть может, гнев ослепил его – а мне совсем не улыбалось получить пулю в грудь в ответ на свое великодушие.

– И ты нарочно целил мимо?! О, нет, я не заметил. Кто же тогда застрелил несчастного пиита? Может быть, ты все же промахнулся? И убил Ленского нечаянно? Того не желая?

– Нет, Зарецкий, не я пролил его кровь. – Я не стал углубляться в детали и повествовать о пуле. – Но скажи: оглядывал ли ты тогда округу? Не приметил ли чего-то странного подле?

– Что бы я мог заметить?

– К примеру, различал ли ты в то утро мельницу? – попытался я навести его. – Не видел ли ты чего-то (или кого-то) удивительного возле нее?

– Мельница? Хм. Она оставалась от меня сбоку и за спиной. А я не отрывал взгляда от вас с Ленским. А почему ты вдруг спрашиваешь? Сколько лет прошло!

Делать нечего: мне пришлось рассказать бывшему секунданту о своих сегодняшних нежданных находках – внутри березы и на полу мельницы. Хоть я взял с моего конфидента честное благородное слово сохранить наш разговор в тайне, я почти не сомневался: назавтра он нарочно поедет по окрестным помещикам, чтобы о нем поведать – конечно, всякому под большим секретом.

Слушал он меня во все уши, а когда я закончил, воскликнул:

– Вот оно как?! Ты полагаешь, кто-то воспользовался поединком, чтоб безнаказанно пристрелить Владимира? О, я слыхал о подобных шутках! Но не ожидал, никак не ожидал, чтобы в нашей глуши, в О-ском уезде, могло случиться подобное!

– И тем не менее.

– А знаешь ли? – Хозяин Заречья вдруг принял вид чрезвычайно проницательный. – Я знаю, кто это сделал!

– Интересно, кто, по-твоему?

– Мосье Трике! – выпалил мой конфидент.

– С чего ты взял?!

Зарецкий выглядел донельзя вдохновенным.

– В тот вечер, двенадцатого января, – начал импровизировать он, – в День Татьяны, он, если помнишь, читал свой куплет, посвященный имениннице. Как всегда у него – без меры, без мысли и без чувства. Наш Владимир смотрел на Трике в тот момент. Я, помню, перехватил тогда взгляд Ленского! Он был усмешлив! О, да! Владимир ничего не сказал незадачливому рифмоплету – но всем своим видом насмехался над потугами Трике! И тот завидел его язвительный взор! И запомнил его! И не простил! Однако Трике, как наемный учитель, человек низкого звания, не мог вызвать нашего бедного поэта! Да и побоялся он это сделать! Вот он и убил его – воспользовавшись вашим поединком, исподтишка!

Я отдал должное фантазии хозяина, однако мне она не показалась разумной. В осторожных выражениях, чтобы не оскорбить самолюбие автора, я высказал сомнение: а достаточным ли основанием является всего один язвительный взор, чтобы по-подлому убить?

Мой собеседник не стал цепляться за свою идею и немедленно переменил версию.

– Тогда это Буянов! Он никогда не любил пиита! Он презирал его! Он и убил!

– Да полно, Зарецкий! Кто убивает из-за презрения?

– Тогда Петушков! У него с дедом Ленского вечный спор из-за покоса был. Они еще в девяносто третьем годе стреляться собирались!

Если бы я не выказал своим видом всей холодности по отношению к его выдумкам, хозяин Заречья еще долго перечислял бы уездных помещиков, могущих, в его представлении, покончить с пиитом. Я не сомневался, что теперь округа, его стараниями, будет обеспечена неиссякаемой пищей для разговоров еще года на три.

– Но, может, убили не они? – осторожно предположил я. – Не мирные обыватели? Кто-то более инфернальный? Кто скорее годится на роль злодея?

– И правда! – опять воспламенился Зарецкий. – Повстречался ведь мне тогда один незнакомец – он мечтал узнать о том, когда и где вы стреляетесь!

– Вот как? – Я обратился в слух.

– Вечор того дня, когда я передал тебе картель, ко мне явился посетитель. Он отрекомендовался соседским помещиком.

– Сосед?! Видел ли ты его раньше?

– В том-то и дело, что никогда! И говор его, и все манеры были нездешними.

– А какими же?

– Ах, как тебе сказать… – Он затруднился в поиске слова.

– Петербургскими?

– Скорее нет.

– Московскими?

– Иными. А какими? Бог весть. Да и столько лет прошло!.. Так вот, мой гость настойчиво расспрашивал меня о твоем поединке с Ленским. Хотел вызнать, где вы деретесь, в какой день и в котором часу. Разумеется, я не сказал ему ни о дне, ни о месте, ни о часе – да и о том, что сама дуэль состоится, тоже.

– Чем же объяснил твой странный гость подобный интерес?

– Ничем. Я прямо спрашивал его: на что ему? Но он вилял. Я решил, – хозяин понизил голос и картинно оглянулся, – что он, возможно, правительственный агент.

– Агент?! – воскликнул я. – Да зачем же ему нужна была наша дуэль?

– Кто знает? Может, бедный Ленский грешил возмутительными стихами? Может, он стал участником противоправительственной организации? Составил заговор? Согласись: быть поэтом в наши дни – уже подозрительно.

– А как он выглядел, тот господин? Как представился тебе?

– Дал он мне тогда свою карточку, да только она затерялась. Столько лет прошло, да и детям дали волю, шныряют всюду… Человек он был немолодой, лет тридцати. Усач, волосы русые, завитые. А знаешь, что еще, Онегин? Ты спрашивал, каковы были его манеры. Так вот: я вспомнил – хоть и был он одет в статское платье, по выправке и тому, как держался, я понял, что, скорее всего, человек он военный.

– Военный? О да, у них особый тон! Но раз так – ты, Зарецкий, возможно, вспомнишь по его выправке, где он служит? Гусар, улан? Гвардеец? Иль, может быть, моряк?

– Ах, столь подробно вряд ли я смогу тебе доложить… Я тогда о том не подумал… А сейчас… Если вспомнить… Хм… Он скорее кажется мне кавалеристом: потому как ростом был не высок, а плечи имел широкие. О кривизне ног, – мой визави улыбнулся, – сказать тебе не могу, потому как ноги его, увы, не разглядывал.

– Может быть, что-то особенное было в его внешности? Серьга, татуировка, шрам?

– Нет, ничего.

– И что же? Он ушел от тебя тогда несолоно хлебавши?

– Ну, разумеется! Я был – кремень! Хоть он мне и деньги предлагал! Ты можешь ли себе представить?! Неслыханно! Мне, дворянину! Он посулил мне сто рублей ассигнациями за верные сведения о вашем поединке! Я хотел было вызвать его – да он, как увидел мое возмущение, постарался обратить все в шутку.

– А после? Ты его видел здесь?

– Однажды, спустя месяц или два, мы съехались в поле. Ах да! Была уж весна или начало лета. Намного позже, чем уехал отсюда ты. Как раз незадолго до венчания Ольги – Ольги Лариной, ты ведь помнишь ее: бывшая невеста несчастного Владимира. Мы поговорили тогда с ним о том о сем. Ни о чем. Об охоте, видах на урожай. О происшедшем поединке он уж не заикался. Мы поболтали, да и разъехались каждый своей дорогой.

– Неужели ты не помнишь, как его зовут?! – воскликнул я.