Пятьдесят на пятьдесят - Стив Кавана

заметно похудел, хотя обычно был даже излишне грузноват, и это ему шло. Стоя за трибуной, Гарри казался каким-то старым и тощим. Даже щеки у него ввалились.

Мы с Харпер остановились в толпе, отделенные от него всего парой-тройкой гостей.

– В жизни мне довелось быть мойщиком посуды, поваром холодного цеха, разносчиком газет, самым молодым темнокожим капитаном в Вооруженных силах Соединенных Штатов, судебным клерком, адвокатом и, наконец, судьей. Хотя я бы сказал, что на протяжении пятидесяти лет моя карьера шла в обратном направлении. Лучшей работой, которая у меня когда-либо имелась, было мытье посуды во «Всеамериканской закусочной Роко». Мне было всего тринадцать, когда я устроился туда. И обучился всему, что мне требовалось знать, меньше чем за тридцать секунд. Тарелки поступали на кухню грязными, и в мои обязанности входило следить за тем, чтобы всегда имелось достаточно чистых тарелок, которые можно было бы забрать обратно. Там не было места какой-либо двусмысленности. Тарелки были либо чистыми, либо нет. Когда я стал адвокатом, стоящие перед мной задачи значительно усложнились, а уж когда занял председательское кресло в коллегии судей – тем более.

Я оглядел зал. То, что начиналось как вежливый смех, когда люди сочли, что Гарри просто шутит, быстро стихло. Теперь в толпе адвокатов и судей я видел множество сурово напрягшихся лиц, нацеленных на Гарри. Некоторые смотрели на него с явным неодобрением. Некоторые недоверчиво.

А одно лицо выражало откровенную злобу.

Судья Стоун уже сошел с небольшой сцены и теперь стоял рядом с Уэсли Драйером, помощником окружного прокурора. Драйер внимательно наблюдал за Стоуном, как будто изучал каждый его жест, считывал его эмоции. Словно во время игры в покер. С такими людьми, как Драйер, любой разговор – это карточная игра, и единственное, что для него стоит на кону, – это то, что он может тут для себя извлечь. А в данном случае не требовалось особого умения «читать» людей, чтобы заметить презрение и растущую агрессию на лице у Стоуна.

– Поскольку судья Стоун занимает мое председательское место в коллегии, у меня есть для него несколько советов, – сказал Гарри, теперь поворачиваясь и глядя прямо на Стоуна. – Я старался быть справедливым, соблюдать закон и конституцию и выполнять свой долг перед жителями этого города. Я отмотал свой срок. Да-да, теперь у меня такое чувство, будто я только что вышел из тюрьмы. Я хочу, чтобы вы, судья Стоун, были лучше меня, и говорю это совершенно серьезно. Всем нам нужно гораздо лучше заниматься порученным нам делом. Жители Нью-Йорка этого безусловно заслуживают. Спасибо вам всем за то, что пришли сюда. Увидимся в баре.

Под нестройные хлопки Гарри сошел со сцены. Это была довольно странная речь. Я уже раз бывал на подобном мероприятии – когда провожали на пенсию старого приятеля Гарри, судью Фолчера. Со множеством высокопарных поздравительных речей, фронтовых историй и неоднократных похлопываний по спине. Гарри – из другого теста. Он тащил на себе весь груз ответственности, словно раненых солдат на собственной спине в тот последний год вьетнамского конфликта. У Гарри было одно качество, которое не очень-то подходило для должности судьи, – он был человек неравнодушный. Причем его в одинаковой степени заботили судьбы как жертв преступлений, так и подсудимых. Очень немногие люди в этом мире по-настоящему, непоправимо плохи. Большинство из тех, кто оступился, испорчены наркотиками, алкоголем или самой жизнью. И почти в каждом на своем суде Гарри видел прежде всего жертву. Человеческие страдания плотно прилипают к частичкам твоей души. Въедаются в них и остаются там, как бы ты ни старался избавиться от них при помощи законов, профессиональной этики или, что еще лучше, бурбона.

Заметив нас с Харпер, Гарри стал пробираться к нам через толпу, пожимая на ходу руки в ответ на добрые пожелания. Не успел он пересечь зал, как рядом с нами нарисовалась нежелательная компания.

– Довольно необычная речь, – послышался голос у меня за спиной.

Обернувшись, я увидел судью Стоуна. Рядом с ним стоял Драйер, и за деланым безразличием обоих явно что-то скрывалось. Если Гарри проявлял сострадание и человечность в каждом решении, принятом им в зале суда, то Стоун обеспечивал системе правосудия баланс, который, по мнению некоторых, был ей необходим. Он не был милосердным человеком. Стоун проработал судьей уже десять с лишним лет, но его самое первое дело в этой роли до сих пор было у всех на слуху. Тогда он отказался принять предложенную окружной прокуратурой сделку с признанием вины и отправил бездомную мать пятерых детей в тюрьму на шесть месяцев. Все ее преступление заключалось в том, что она стащила хот-дог у уличного торговца. Все ее дети на тот момент находились на попечении социальных служб, и она отчаянно пыталась найти жилье и работу, чтобы вернуть их. Когда она украла этот несчастный хот-дог, то уже три дня ничего не ела. Это был ее первый проступок. По условиям досудебной сделки эту женщину ждал небольшой условный срок с зачетом времени, уже проведенного под стражей – двадцать один час с момента ареста, так что максимум, что ей грозило, – это необходимость регулярно отмечаться в полиции.

Она повесилась в своей камере на вторую ночь того шестимесячного срока, к которому ее приговорил Стоун.

На следующий день тот явился в суд и, находясь в своих судейских палатах, сообщил своему секретарю, что прочел в новостях о самоубийстве этой женщины. И при этом добавил: «Одним тараканом в мире стало меньше». Секретари не дают обета молчания, это любому судье известно. Фактически Стоун во всеуслышание объявил, что он хладнокровный расистский гондон, и да поможет вам бог, если вам придется когда-нибудь предстать перед его судом. Секретарь, естественно, поведал кому-то эту историю, которая быстро распространилась.

У Стоуна было вытянутое, бледное лицо с сухой кожей, которая всегда выглядела словно обсыпанной мелкой сухой пудрой. А вот его розовые губы, напротив, казались постоянно влажными и блестящими, и за ними скрывались мелкие крысиные зубки. Глаза у него походили на черные жемчужины, и от него исходил какой-то запах, который я так и не мог определить. Вроде как химический, только вот пахло не чистотой. Словно он пытался замаскировать исходящую от него вонь увядшими цветами.

Стоун посмотрел на меня, ожидая какой-то реакции. Я отвернулся.

– Я сказал, что это довольно необычная речь, – повторил он.

– Я и в первый раз вас хорошо услышал, – отозвался я. – И проявил вежливость, не став вам возражать. Это были совершенно справедливые слова. Гарри посвятил этой работе очень много времени. И не