Умница - Хелена Эклин

на корточки, одной рукой держа телефон у уха, а другой – выкорчевывая сорняки специальной мотыгой: пестициды он не признавал. Параллельно Пит разговаривал с Нейтаном – ровным, успокаивающим голосом; без сомнений, разрешал очередной кризис на работе. Когда я вышла к нему на улицу, он тут же закончил разговор, встал и обнял меня.

– Что случилось, малышка?

– Мне пришлось выгнать Ирину, – призналась я.

Он отстранился.

– Что? С какой стати? Она ведь столько пережила!

– Она рассказала Стелле, что Бланка покончила с собой.

– Бедная Бланка, – сказал Пит. Он знал от меня, что с ней случилось на самом деле.

– А еще она рассказала Стелле о погроме.

– Это слишком, особенно для ребенка, – осторожно заметил Пит. – Но Стелла вроде бы держится.

Я почувствовала, что мне нужны дополнительные аргументы.

– Еще Ирина стала расспрашивать о наших планах на роды. Сказала, что я должна рожать дома.

– Ты ведь никогда не любила врачей.

– И предложила быть акушеркой.

– Как любезно с ее стороны.

– Это странно, Пит! Она еще и Стеллу хотела в помощницы взять. Ты считаешь, это нормально?

На лбу Пита проступила жилка.

– Ты знаешь, бывает, что я прихожу домой, когда Ирина еще у нас. И всякий раз, когда она уходит, Стелла встает у окна и машет, пока та не скроется из виду. Ты замечала такое?

– Ну, больше это не повторится. – Я вдруг поняла, что мне никогда не нравились бороды, хотя признаваться в этом мужу не собиралась.

– На День благодарения Ник сказал, что она изменилась до неузнаваемости. Стала такой опрятной и послушной.

Внезапно мне захотелось растоптать его драгоценную грядку с овощами.

– Твой Ник – сексист. Ты видел его посты в соцсетях? Я не хочу, чтобы моя дочь стала слащавой и уступчивой пай-девочкой.

– Ты разве не хочешь, чтобы она вела себя примерно?

– Послушай, Ирина ее травмировала.

– Господи, Шарлотта. Ты подумала о последствиях?

– Я уже их увидела, – отрезала я. – Когда я выставила Ирину за дверь, Стелла была рядом. И не заплакала, не разозлилась. Вообще никаких эмоций не показала. Разве это похоже на нашу дочь?

Он замолчал, и я поняла, что надо брать быка за рога.

– Я хочу найти для нее психотерапевта. Ей нужно с кем-то поговорить. Нужен специалист, который поможет ей пережить этот кошмар.

Пит задумчиво почесал заросший подбородок.

– Пару месяцев назад ты сам хотел отвести ее к врачу, – напомнила я. – Ей это не повредит.

– Не соглашусь, – возразил он. – Если ты поведешь ее к специалисту, она подумает, что у нее что-то серьезное. Это может травмировать ее еще сильнее. Ты ведь помнишь, как бывало в раннем детстве. Если Стелла падала и ты говорила: «Опаньки, пустяки», – она быстро успокаивалась. А если подбегала в панике и причитала: «О Боже, моя бедняжечка!» – рыдала в три ручья.

Я ничего не ответила. В браке нужно уметь ловить подходящий момент. Перед сном точно не стоит сообщать мужу, что холодильник издает странные звуки. И сейчас, должно быть, не лучшее время обсуждать поход Стеллы к психотерапевту.

Как же мне хотелось, чтобы он понял мои чувства, понял, почему меня так возмутило предложение Ирины стать моей акушеркой. Казалось, ей мало было навредить своей дочери, а хотелось дотянуться еще и до моей. А заодно и взять под контроль рождение моего второго ребенка – добраться до самого моего нутра, до самой уязвимой моей части.

⁂

Позже, пока Пит разбирал ворох рабочих писем, я открыла гугл-документ, которым он как-то со мной поделился. Тогда он настаивал на обследовании Стеллы. Мой взгляд остановился на вкладке «Детские психотерапевты». Я замерла в нерешительности.

Когда мы жили в Калифорнии, мне казалось, что к психотерапевтам ходят практически все. Терапия была неотъемлемой частью повседневности – почти как походы за кофе. Причем поводом для обращения к специалистам часто становились вполне обыденные превратности жизни: кто-то жаловался, что любит супругу, но больше не «влюблен» в нее, кто-то, будучи успешным врачом, сетовал на отсутствие «вдохновения». Такие сессии напоминали модную гидроколонотерапию – необязательную и не являющуюся жизненно необходимой. Я же не видела смысла снова перебирать обрывки детских обид и воспоминаний. Детство давно осталось позади, а во взрослую жизнь я вступила вполне успешно.

Но то, что происходило со Стеллой, точно нельзя было назвать мелкими неурядицами. Я пролистывала сайты терапевтов один за другим, отбраковывая всех, кто казался несерьезным. Одна женщина улыбалась слишком широко, сверкая ровными зубами, – должно быть, ей не так давно сняли брекеты. Потом мне попался мужчина, утверждавший, что, помимо прочих проблем, поможет побороть «перфекционизм». Я усмехнулась. А разве не принято хвастать им на собеседованиях?

Я остановила свой выбор на психотерапевте по имени Уэсли Бахман. Это был мужчина лет сорока с залысинами и мягкими, добрыми чертами лица. Его резюме внушало доверие: хорошее образование, внушительная квалификация, фокус на работе с травмами. Серьезный подход. На следующий день я ему позвонила и высказала предположение о том, что перемены в поведении Стеллы вызваны шоком от известия о самоубийстве Бланки и рассказов о смерти ее отца.

– Она не хочет это обсуждать. Только и говорит что «О да» и «Я-то не умерла». Делает вид, что ей все равно, но я-то знаю, что это не так. Она даже не садится за обеденный стол, если на кухне нет матери Бланки. Уходит есть к себе в комнату. Разве это нормально?

– Иногда дети не могут выразить чувства словами. И тогда используют те инструменты, которые им доступны. Например, решают, где и когда им есть.

– Ну, я надеюсь, что вы сможете ее разговорить. Выяснить, что она чувствует.

– Сколько ей лет? – спросил он и, услышав ответ, продолжил: – Детям в таком возрасте не всегда помогает разговорная терапия, поэтому я буду наблюдать за тем, как она играет.

– Стелла – очень необычный ребенок. Она невероятно разговорчивая, – возразила я, но тут же поправила себя: – Вернее, раньше была такой.

Уэсли сочувственно хмыкнул.

– Для такого чувствительного ребенка самоубийство няни действительно может стать мощным кризисом, – согласился Уэсли и рассказал о мальчике, которого он когда-то лечил. Раньше он был старостой класса, уверенным в себе, общительным. А потом его начали травить. Он замкнулся, перестал ходить в школу и днями напролет играл в симулятор Второй мировой войны, одержимый идеей переписать ее исход. – Травма может изменить ребенка до неузнаваемости.

Наконец-то меня поняли и услышали.

24

Мне повезло: на следующий день один из клиентов Уэсли в последний момент отменил запись, так что после школы я повезла Стеллу на прием.

– А когда Ирина вернется? – спросила она в машине.

– Она уехала в отпуск, – солгала я на ходу. Расскажу дочери правду, когда она снова станет собой. К тому времени она уже привыкнет к мысли, что Ирины рядом больше не будет.

– Надолго?

Я лишь пожала плечами. Стелла съежилась на сиденье, взгляд ее потух. У меня сжалось сердце, но я знала: это все ради ее же блага.

Едва мы вошли в приемную, как дверь кабинета распахнулась и на пороге возник Уэсли Бахман. Он был гладко выбрит, а лицо его сияло свежестью. Одет он был в пиджак, рубашку и идеально выглаженные брюки цвета хаки. От Бахмана веяло уверенностью и профессионализмом. Я вдруг ощутила себя неловко в своем заношенном сером свитере и джинсах для беременных.

– Извините за шум за окном, – сказал доктор. – Там подрезают деревья, чтобы ветки не цеплялись за провода. Работа нужная, но, честное слово, могли бы выбрать другое время.

Я заверила его, что это не помеха. Кабинет оказался приятным. Стены были выкрашены в нежно-голубой цвет и декорированы маленькими облачками. На полу стоял деревянный кукольный домик, а с ним соседствовал сундук с костюмами, из которого выглядывали яркие платья. Еще тут был столик, заваленный всевозможными принадлежностями для творчества, а рядом с ним – красочная палатка с флажком на крыше. В углу комнаты расположился небольшой диванчик с двумя креслами напротив – место для бесед.

Уэсли жестом пригласил меня присесть на диван.

– Стелла, делай все, что захочешь, – сказал он. – Можешь посидеть с нами, можешь поиграть.

Стелла