Нина Васина - Правило крысолова

Нас усаживают в холле, ставят рядом молодого паренька с автоматом в ужасающего размера высоких ботинках, и он стоит, как приказано, не шелохнувшись, наблюдая за нами и не реагируя на вопросы. Павел, повернувшись ко мне спиной, что-то сует старшему группы, я понимаю, что это наверняка удостоверение, и в мое полнейшее безразличие, в мою усталость и отчаяние пробирается любопытство — тонкой струйкой дыма от сигареты директора банка, он сидит рядом. Страшно захотелось посмотреть, что там написано.

— Четверо убитых, семеро раненых, девушка-сержант медицинской службы жива и невредима, — понуро кивает Ладушкин. — А по логике, именно она должна была пострадать первой, как наименее опытная. К тому же она одна тут была в форме. — Тронув осторожно шишку у себя на лбу и скривившись, Ладушкин, вероятно, подумал, что тогда бы урна не соприкоснулась с его лбом, но ничего не сказал. — И именно эта девушка обезвредила бандита. Смешно. А где ваша сотрудница, она сидела за тем окошком? — спрашивает он директора.

— Всех увели и заперли в моем кабинете. — Директор нервно курит. — И что это было, я вас спрашиваю? Что это было?

— Ваша охрана открыла дверь служебного входа в субботу вечером для доставки какого-то оборудования, не поинтересовавшись, отдавал ли банк вообще что-то на ремонт. Двое бандитов предприняли попытку ограбления. — Ладушкин говорит спокойно, как читает протокол. — Один схвачен, второй бежал. А может быть, их было больше, спросите вон того хлыща в горчичном пиджачке, он не пострадал, спрятался в холле. — Инспектор кивает на Павла, что-то объясняющего мощному спецназовцу. Спецназовец издалека смотрит на меня непроницаемым взглядом и категоричным жестом отодвигает от себя жестикулирующего Павла.

— Я вас спрашиваю, — с маниакальной настойчивостью повторил директор, — что было в ячейке?!

— А, пожалуйста. — Ладушкин услужливо ему протягивает коробочку. — У меня пока не отобрали, можете посмотреть.

Вместе с директором банка я еще раз внимательно разглядываю засушенный палец. Минуты две разглядывания, потом директор, довольный, откидывается на спинку кресла.

— А вы знаете, я даже удовлетворен, — кивает он. — Да. Вполне.

— А я нет. — Ладушкин закрывает коробочку.

— Все нормально, — продолжает директор. — Представьте только, лежала бы там какая-нибудь бирюлька из золота с бриллиантами, вот была бы обидная банальность!

— Да уж, — соглашается Ладушкин. — Столько людей покалечили из-за засушенного пальца, банальностью, конечно, это не назовешь.

— Да нет, вы не понимаете! У меня в банке происходит шпионский триллер с переодетыми агентами, стрельбой, все полы теперь в крови. Мебель вот, — он засовывает палец в дырку от пули в тонкой коже спинки кресла, — попортили, персоналу невроз обеспечили месяца на два. Охранную систему придется менять, клиентов вспугнули, а это значит — полгода пролета со сделками, пустые сейфы, и из-за чего, спрашиваю вас я? Что там такого было в этой ячейке номер девять? А? Какие такие сокровища или секретные материалы? А пальчик там, отрезанный пальчик какого-то туземца, и все! По крайней мере, — добавляет директор в изнеможении, — это оригинально.

В ближайшие десять минут из отрывочных разговоров суетящихся в холле специалистов из ФСБ я поняла, что фургон, на котором подъехали нападавшие, пока не найден. По их первой версии, один из нападавших прошел через служебный вход, другой — через главный, уложив попавшуюся на пути охрану.

Молодой суетливый человек в костюме размера на два больше положенного, в котором он жутко напоминал снующую туда-сюда вешалку, возбужденно уверял начальство, что у бандитов должен быть сообщник в банке или из конторских людей. Его досадливо отодвигали рукой, потом направили записать наши данные из документов. Как только он увидел коробочку с пальцем, сразу же на нее переключился, заметался по холлу в поисках пакета с липучкой, очень подозрительно смотрел на Ладушкина и приказал директору банка прекратить курить.

Когда, наконец, нас отпустили, Ладушкин с прижатой к шишке на лбу металлической зажигалкой — он подобрал ее на полу в холле — и я, едва не падающая от усталости, так что инспектору пришлось подхватить меня под руку, вышли из банка, прошли мимо суетящихся людей в форме, и… Сначала я услышала визг тормозов и ругательства водителей. Потом в наступивших сумерках, достаточных, чтобы начали тлеть фонари, увидела странно знакомую фигуру, перебегающую улицу. Я бы узнала Лома, если бы он не скорчился, если бы он не прятался за проезжающие машины. К этому времени мы с Ладушкиным, вероятно, изнемогли до крайней степени, а он к тому же плохо ориентировался из-за удара по лбу, этим можно объяснить нашу заторможенность и полное равнодушие к происходящему.

А происходило следующее. Перебежав улицу, Лом, все еще не узнанный мною (в момент, когда он появился совсем близко, я старалась рассмотреть странный предмет в его правой руке), подскочил к Ладушкину, размахнулся огромным разводным ключом (вот что это было!) и ударил того по ноге. Чуть повыше коленки. Ладушкин рухнул на бок, совершенно беззвучно, с выражением удивления на лице. Вероятно, удары гвоздодером в основание черепа и урной по лбу вогнали его в состояние полного непротивления. Схватив за руку, Лом протащил меня сквозь строй сигналящих автомобилей, затолкал в машину, заставил лечь на заднем сиденье и так лихо рванул с места, что устроил на дороге затор из совсем не ожидающих этого автомобилей.

Убедившись, что я жива, что мы не стали жертвами аварии, что все это происходит наяву, я осторожно приподнялась и спросила: “Зачем?” В свете набегающих фонарей распухшее ухо моего оператора просвечивало алым.

— Я тебя спрячу, — возбужденно заявил Лом. — Я все видел. Я видел, как подъехала группа захвата, ты вышла с отчаянием на лице, я тебя отбил, как ты и просила! Нас никто не найдет! Только я и ты!

Застонав, я легла опять. Поджала к животу ноги. Подумала — плакать? Ругаться? И вдруг заснула, мгновенно отключившись под перечисление Ломом всех известных ему вариантов совместного счастья.

Проснулась я в комнате, залитой солнцем. Чуть приоткрыв глаза и не увидев знакомой фотографии, хотела было повернуться на другой бок, но тут обнаружила, что кто-то массирует мои ступни в колготках. Вот отчего это странное ощущение во сне! Скосив глаза, я разглядываю совершенно незнакомого молодого человека, усердно разминающего мои ноги. Ну вот, это случилось. За последнюю неделю я все время бегала по самому стыку пересекающихся вариантов собственной судьбы.

Когда бабушка учила меня, шестилетнюю, не бояться смерти, она объясняла, что на самом деле я уже прожила на свете три тысячи двести сорок три раза и проживу еще тысячу восемьсот двадцать жизней в образе женщины, животного или растения, поджидающего нужное человеческое тело, а вот какого — это зависит от моей порядочности и правильного выполнения всего предназначенного.

Как основной постулат предлагалось — муки и несчастья переносить со стойкостью ожидания следующей жизни, в которой они уже будут отсутствовать, как однажды пережитые. Также мне не следовало расслабляться, если моя теперешняя жизнь окажется счастливой и спокойной, — это просто отдых перед мучениями следующего воплощения, потому что каждой женщине предназначено испытать абсолютно все ощущения, какие только могут воспринять ее тело и душа.

Это случилось, я пересекла. Вероятно, мой рассудок, чтобы не повредиться окончательно, предлагает мне другой вариант жизни. Вот же, за окном яркое солнце, а последнюю неделю сентябрь прятал солнце. Обои опять же… Знакомый рисунок, кстати. Юноша, занятый моими ступнями, сосредоточен, хмурится, но клянусь — я его никогда в глаза не видела! Если представить, что вчера вечером мы с Ломом попали-таки в автокатастрофу, а я заснула на заднем сиденье и перешла в свою другую параллельную жизнь из сна, то что сейчас? Сон или… Осторожно шевелю большим пальцем на правой ноге. Юноша сразу же поднимает голову и смотрит мне в лицо. Улыбается.

— Привет, — говорю я на всякий случай и поворачиваюсь на спину. — Ты кто?

— Я Арно. — Он улыбается, улыбается, улыбается…

— А я кто?

— Ты Ахинея. Опять — Ахинея…

— А откуда я здесь?

— Тимоша принес. — Он опять улыбается. Я зажмуриваюсь. Пытаюсь вспомнить, но ничего не получается. Я не знаю никакого Тимоши. Открываю глаза, оглядываюсь. Все ясно. Комната Лома, как же я сразу ее не узнала!

— А где Лом?

— За булочками пошел.

Ну вот, все стало на свои места. Сажусь на диване. Лом пошел за булочками. Без булочек он не может. Этот мальчик называет Тима-Лома Тимошей, значит, он и есть та самая сердечная привязанность, о которой мой оператор честно предупредил, как только я разодрала ему губу. И смерть тетушки Ханны, Латова, террорист Лопес и глупые федералы, и рассветные похороны — все это здесь. Со мной.