Лариса Соболева - Мадемуазель Синяя Борода

«Лета тысяча восемьсот восемнадцатого октября в двадцать третий день наследник умершего капитана в отставке Ивана Владимировича Гордеева сын умершего Владимир Иванович Гордеев…» В глазах помещицы помутнело. Значит, все-таки сын. Не воры с большой дороги, а родной сын обокрал, продав «имение Вороново со всеми строениями, с хозяйственными заведениями, крепостными душами с детьми и их хозяйствами, а также прилегающими деревнями с постройками…». Помещица сделала паузу, оторвав глаза от бумаги. Это был удар существенный, так как она надеялась… Неважно, на что она надеялась.

Помещица принялась читать второй раз, припомнив наставления Ионы, чтоб в словах и даже между строчек она искала ошибки. А их не было. Третий раз глаза Агриппины Юрьевны пробегали скупые строчки. Обозначенные границы имения в купчей совпадали, но разве это главное? Главное – ее обманул сын, оставил без куска хлеба на старости лет, а сестру обрек на неизвестное существование. Что же с ним произошло? Кто надоумил его? И что теперь делать? Помещица читала строки: «У сей купчей крепости свидетелем был в том и руку приложил…» Фамилии оных свидетелей были ей неизвестны, значит, эти люди ничем не помогут. Но одно имя оказалось знакомым – коллежского регистратора Федора Романовича Кнутова – он-то и писал купчую. Агриппина Юрьевна оттянула ворот платья, чтоб легче дышалось, и вновь начала читать.

Нашла-таки зацепку! По доверенности за Владимира расписался некий Мумин. Вот за что можно зацепиться. Помещица повернулась к князю:

– Кто такой Мумин, ваше сиятельство?

– Тому два месяца назад он предложил мне имения как посредническое лицо, имея на руках доверенность графа, заверенную по всем правилам. Так что не извольте…

– Я не сомневаюсь, – перебила она. – Где его разыскать?

– В Петербурге. Купчие составлялись там. Поверьте, Агриппина Юрьевна, я был уверен, что имения…

– Будет вам, князь, оправдываться.

Внешне она смягчилась, а внутри кипела, полагая, что порядочный человек, если дорожит своей репутацией, должен был прежде уведомить ее о грядущих неожиданностях и убедиться, что никто не предъявит прав на земли. Помещица попрощалась с князем, заверив, что еще окажет ему честь и посетит его. Сев в карету, она молчала.

– Коль молчишь, так дело худо, – догадался Иона.

Все то время, что она была у князя, он дожидался ее в карете. Агриппина Юрьевна только брови свела, голову опустила, Иона забеспокоился:

– Неужто так плохо? Скажи, кто продал-то?

– Володька! – в сердцах рявкнула она, отвернув лицо от управляющего. Стыдно потому что было, за сына стыдно. Иона накрыл ладонью ее руку, лежавшую на колене, тем самым оказывая молчаливую поддержку. У помещицы, не избалованной вниманием и заботой, дрогнул голос: – Все, Иона. Не справиться мне с этим. Ты волен уйти…

– От тебя ли то слышу? Ты и не справишься? Быть такого не может. О Наташке подумай, да и о себе тоже.

– Прикажешь сына под суд подвести? – выдавила она, едва сдерживая слезы.

– Понимаю боль твою, Агриппина Юрьевна. Однако и с его стороны негоже так было поступать с матерью и сестрой. Ведь Володя знал, на что шел, стало быть, и тебя освободил от всякой жалости к нему. А меня не прогоняй, я уж с тобой как-нибудь доживать свой век буду.

Она сжала его пальцы в знак признательности и после ободряющих слов Ионы ощутила приток новых сил. Да, Владимир не думал о матери и сестре, а ей надо думать, и прежде всего о Наташе, о внуках. Сын отсек от себя мать, значит, так тому и быть.

– Сегодня же в Петербург едем, – сказала она. – Только Наташе указания дам и тотчас отправимся. Хочу в глаза Володькины поглядеть…

Злой выдался ноябрь. С начала месяца дожди сменялись метелями, а оттепели превращали дороги в болото. Замызганная грязью карета помещицы Гордеевой въехала в Петербург около четырех часов пополудни, но не к особняку Владимира велела ехать Агриппина Юрьевна. Приказала Ионе подыскать подходящую квартиру, чтоб и недорого, и комнат было достаточно, и недалеко от усадьбы сына. Такую квартиру он нашел к вечеру, помещица устала и, не поужинав, на покой отправилась.

Несколько дней промчалось, а не решалась Агриппина Юрьевна навестить сына. В уме подыскивая слова, не находила точных, не знала, с чего начать – с обвинений, упреков, угроз? Обида не давала разуму взять верх и для начала поговорить с сыном мирно. Понимая это, помещица не спешила с визитом. А когда все же решилась сходить к сыну, ее не пустили! Лакей сказал, будто Владимир болен и лекарь не велел к нему никого пускать.

– Да что ж это делается! – рассвирепел Иона. – Опять болен? Да ты никак издеваешься! Ну-ка, пшел вон с дороги!

Лакей, видно, хорошо запомнил прошлую трепку, посему согнулся и в ухо Агриппине Юрьевне прошептал:

– Не серчайте, барыня. Сынок ваш в беспамятстве. Буйные оне-с. Лекарь приказали-с в закрытых покоях держать барина и не пущать к ему людей по причине его опасного поведения. Переждите, а? Денька три… Он поправится.

Иона собрался поспорить с лакеем, но Агриппина Юрьевна потянула его к карете, хотя сама была крайне удивлена:

– Можешь объяснить, Иона, как это: буйный и в беспамятстве?

– Не могу знать, – удрученно качнул тот головой. – А как напутал лакей чего? По роже видно – дурак-дураком.

– Уж не знаю, что и думать.

– А ты, Агриппина Юрьевна, у лекаря справься, что барина лечит.

– Непременно справлюсь, непременно.

И справилась.

– Угнетение духа, – таков был диагноз доктора. Видя, что Агриппина Юрьевна не удовлетворилась ответом, он добавил: – Крайне тяжелая форма.

– Отчего же мне нельзя навестить сына? – спросила она. – Слуга сказал, будто вы не велели пускать к нему.

– Учитывая нынешнее состояние Владимира Ивановича, для него ваше появление будет крайне нежелательно. И для него, и для вас, сударыня. Ему противопоказаны волнения, а вам… вам небезопасно видеться с сыном на сегодняшний день.

– Да уж не тронулся ли он умом? – вдруг осенило помещицу.

– В некотором роде, – уклончиво ответил лекарь. – Любое волнение может губительно сказаться на здоровье графа, то есть его рассудок окончательно расстроится.

– Господи! – схватилась несчастная мать за сердце. – Когда ж это случилось? Я недавно гостила у него, и здоровье сына нашла превосходным. На похоронах жены его мы видались, а прошел-то всего месяц!

– Это случилось после несчастья с сыном Владимира Ивановича.

– С Никитушкой?! Какое несчастье? Вы меня пугаете.

– Ах, простите… – спохватился доктор. – Вы разве не знаете? Дело в том, что Владимир Иванович самолично учил верховой езде сына…

– Он же мал еще, – чуть слышно выговорила Агриппина Юрьевна, уже подозревая, какое несчастье постигло внука. – И что с моим внуком? Да говорите же!

– Вашего внука сбросила лошадь… А родные покойной жены Владимира Ивановича сильно с ним поссорились… В общем, неприятная история.

Помещица подскочила с кресла и, не попрощавшись, ринулась на улицу. Желание видеть внука немедленно, убедиться, что он вне опасности, заставило Агриппину Юрьевну тотчас отправиться к матери Лизы, которая на время забрала ребенка. В этом доме ее хотя бы на порог пустили, лакей попросил подождать. Графиня вышла к гостье сама, но остановилась на верхней ступеньке лестницы и ледяным тоном сказала:

– Сударыня, я прошу вас никогда более не переступать порог моего дома. Вы и ваш сын приносите несчастья.

– Но… я хотела… – залепетала помещица. – Что с Ники?

– Он жив, сударыня, жив. Вы и ваш сын никогда не увидят его, я обещаю. Даже если мне придется поставить сюда пушку и стрелять в вас, я сделаю это.

Подобного стыда и унижения Агриппина Юрьевна не испытывала ни разу в жизни. Жар опалил все ее тело, а лицо так в особенности. Только на квартире она рассказала Ионе и о визите к доктору, и о приеме в доме невестки. Управляющий был потрясен не менее, чем она, что-то бормотал в утешение, но это не помогало. Кто же способен внести ясность в неразбериху? Уж точно не Иона, потому слушала помещица его невнимательно, сама же о другом думала. Когда запас слов Ионы истощился, она сказала:

– Не нравится мне все это. Сердце подсказывает – нехорошие дела творятся в доме сына. Вот что, Иона, найми-ка ты парочку людей. Пускай последят за домом, кто приходит туда, кто уходит. А ежели больше чего узнают, так вознаграждением не обижу.

Вопреки негласному правилу «не выносить сор из избы», она пошла на этот шаг, не думая о репутации сына. И уже вечером следующего дня прослушала отчет.

– Владимир Иванович не выходил, к окнам не подходил, – докладывал первый соглядатай, щуплый на вид и рябой. – Приезжала в карете молодая особа, весьма хороша собой, осталась в доме. С нею был юноша ликом бледен. И он остался в доме.

– А я с экономкой господина графа сошелся, но покуда ничего не вызнал, – сказал второй, рослый и на вид пригожий. – Не беспокойтесь, вызнаю, только скажите, сударыня, что вам любопытно?