Анна и Сергей Литвиновы - Боулинг-79

А самое яркое в его жизни, оказалось, происходило тогда, когда он был студентом. Хотя совсем не была та житуха намазана сплошным медом. И кипели, сплетенные в клубок, нешуточные страсти…

1979 год: Москва

К сентябрю Валерка вчерне закончил сценарий литературно-музыкальной композиции о войне.

Когда он писал его, часто вспоминал своего деда. И это давало ему вдохновение и силы.

Дед был удивительно добрым и веселым человеком. И он, кажется, больше всех домашних любил Валерку. Он прямо-таки весь лучился любовью, когда разговаривал, играл, возился с внуком.

Дед был чрезвычайно худ: кожа да кости. Валерка никогда в своей жизни не видел столь тощих людей. Разве что в кинохронике из Освенцима.

Причину худобы деда ему шепотом объяснила бабушка: война, фронт – а все равно маленький Валерка не до конца понял: разве нельзя было потом отъесться? Все-таки столько лет прошло… Можно было бы забыть и переучиться… Но нет: после каждого приема пищи дед смахивал со стола в ладонь хлебные крошки и отправлял горсть в рот. Валерка спрашивал его: зачем он это делает? Ведь дома хлеб есть: и черный, и белый, и даже «калорийная» булочка с изюмом! А если вдруг в хлебнице пусто, можно сходить в магазин, всего тринадцать копеек стоит целый кирпич. Дед отшучивался: привычка.

«Какая привычка? Отчего привычка?» – наседал маленький Валерка. Дедуля уходил от разговора.

Тогда мальчик стал выпытывать у бабушки. Та долго не открывала ему правды. Но когда Валерке исполнилось лет тринадцать, он задал другой вопрос: ведь наш дед воевал, почему же у него только одна медаль? И ту вручили не на фронте, а много лет спустя, к 20-летию Победы…

И тогда бабушка рассказала ему: дед воевал, однако ему даже стрелять, кажется, не пришлось. В первую военную осень, в октябре сорок первого, он попал в плен. И пробыл в немецких концлагерях аж до самой Победы. И войну встретил в Берлине – только не солдатом, а военнопленным.

После плена дед вернулся домой: счастье-то какое!.. Их жизнь с бабушкой начала налаживаться. Но тут – его взяли. Уже – наши. Арестовали за то, что он побывал в плену. И уже в советских лагерях дедушка провел до пятьдесят шестого года.

Девять лет он сидел у нас – за то, что четыре года пробыл в фашистском плену. Тогда это поразило Валерку. Неужели наши были еще свирепее, чем эсэсовцы?..

О том, что происходило с ним в годы заключений, дед не рассказывал никогда и никому из домашних. Только, по крошке, – бабушке.

И лишь после его смерти бабуля начала потихоньку делиться тем, что дед поведал ей ночами, шепотом…

«В нашем, сталинском лагере у деда начинался туберкулез. А работали они на лесоповале. Свою норму выполнять он не мог. Потихоньку превращался в настоящего доходягу. И тогда трое латышей – из латышских стрелков, а, может, из лесных братьев – стали выполнять норму за него. А потом вдруг дедуле повезло: в канцелярии лагеря потребовался переплетчик, чтобы привести в порядок дела заключенных. Дед вызвался – он вообще был мастером на все руки. И началась совсем другая работа – в помещении, в тепле. А дневальный каждое утро приносил ему ведро каши. И случилось чудо: туберкулез у него зарубцевался. А потом – Сталин умер, и деда реабилитировали… Я сама видела на рентгене в его легких зарубцевавшиеся каверны…»

Жаль, что Валерка не мог вставить в свой сценарий историю, случившуюся с его дедом. Судьба человека, отсидевшего в советских лагерях, была явно «не прохонже».

Однако благодаря судьбе деда Валерка усвоил, сколь точно писал Кульчицкий: «Война ж совсем не фейерверк, а просто – трудная работа…» Эти строки он вставил в свой сценарий…

«Когда черна от пота – вверхСкользит по пахоте пехота…»

А еще в композиции звучали письма военных лет, и стихи, и проза, и песни – Окуджавы и Высоцкого…

Собственный сценарий Валерке нравился. Работа над ним летела еще и потому, что ему дарила вдохновение Лиля. Она специально не поехала никуда отдыхать, чтобы быть с ним. Почти каждую ночь она проводила в общаге, в сто девятой комнате.

И вот к началу нового учебного года инсценировка была готова.

И, как часто бывает с вдохновенным замыслом, с его воплощением начались проблемы.

Наотрез отказалась участвовать в будущем спектакле единственная девушка в агитбригаде – Оля-Ундертон. А на ней было завязано в сценарии слишком многое. Она была и Матерью, провожающей бойцов, и Любимой, ожидающей солдата, и аллегорической Родиной-матерью.

Валерка поделился бедой с Лилей: ночью, когда та, как привычно, пришла к нему через окно и они утолили первую страсть.

Девушка дернула плечами – своими прекрасными, худыми, но широкими плечами.

– Ничего удивительного.

Валерка нахмурился.

– Почему?

– Да потому, что она влюблена в тебя.

– Она? В меня?

– А ты что, не видишь? Он был ошарашен.

– Да нет…

– Ох, какие же вы, мужики, ненаблюдательные!.. Валерка уселся в кровати, прислонясь спиной к холодной стене.

Лиля скользнула и устроилась головой на его коленях. Она смотрела на парня снизу вверх, и в темноте блистали ее глаза.

– Но постой!.. – воскликнул он. – Ведь она только что, в стройотряде, выступала с нами в агитбригаде! И ничего, не отказывалась!..

– Как ты не понимаешь! – засмеялась Лиля. – Ведь тогда ты был один. Я – уехала. И Ундертониха надеялась, что завоюет тебя. А теперь у тебя опять появилась я.

– Да-а? Ах, вот в чем дело…

– Ох, напрасно я тебе это сказала.

– Почему?

– Всем мужикам льстит, когда в них кто-то влюблен. Теперь ты станешь смотреть на Ольгу другими глазами.

– Ну, не-ет! – засмеялся он. – Я лучше на тебя буду смотреть другими глазами.

– Какими?

Он, словно филин, вылупился на Лилю в темноте.

– Полными страсти!

Он снял ее со своих коленей, уложил навзничь и нагнулся, чтобы поцеловать.

– Э-э, постой!

– Чего?

– А почему ты не хочешь задействовать в своей остановке другую актрису?

– Какую другую?

– Хотя бы меня.

– Те-ебя?!

– А чем я хуже твоей Оли? Подумаешь, Сара Бернар!.. Стоит на сцене на одном месте, грудь свою цыплячью выпячивает и глаза пучит.

Валерка смешался.

– Ну, надо подумать…Попробовать…

– Ой, ты прям как настоящий режиссер!.. – Она передразнила его: – «Попробовать!..» Ты меня не раз уже пробовал. И вчера, и сегодня. И еще будешь пробовать, когда захочешь.

Валерка без энтузиазма откликнулся:

– Ну, ладно. Давай прочти мне что-нибудь.

– Что, прямо сейчас?

– Ну да.

– Э-э, нет. Давай-ка я подготовлюсь, да выучу роль. И тогда ты меня прослушаешь. Желательно – на настоящей сцене.

– Ну, давай.

– И не делай кислое лицо! Я таких, как твоя Ундертон, пачками заткну за пояс!

– Да, – серьезно пробормотал Валерка, – я, наверно, стал настоящим режиссером.

– С чего ты взял?

– Ну, как? Девушка, с которой я сплю – у меня главные роли играет.

– Подожди, может, тебе еще не понравится, и ты меня не утвердишь, Станиславский ты мой…

И Лиля бросилась на него, повалила на кровать и принялась целовать его лицо. Ее большие прохладные груди уперлись ему в грудь, и Валерка почувствовал, как его дружок отозвался мощной боевой готовностью.

…Через день они пришли вдвоем в ДК. Лиля была тиха и скромна. Она надела свою любимую черную водолазку, и черные брюки, и туфли без каблуков.

Отдельная репетиционная комната была в полном Валеркином распоряжении. Уж об этом Олъгерд Олъгердович позаботился. Валерке и главный зал без вопросов давали, когда там не было кино, собраний или репетиций. А в начале учебного года собрания или репетиции случались редко.

Итак, Лиля поднялась на сцену. Валерка собственноручно выставил свет. Лиля вошла в луч прожектора.

Достала, в соответствии со сценарием, из кармана военный треугольник письма. Лихорадочно быстрыми движениями распечатала его. Начала читать вслух, жадно вглядываясь в строчки:

Жди меня, и я вернусь,Только очень жди…

Она не успела дочитать стихотворение Симонова до конца.

– Стоп! – заорал Валерка.

Он был ошарашен и восхищен. Лиля и вправду оказалась лучше любой Оли-Ундертон. Более того, она читала вполне на уровне любой профессиональной актрисы!..

Лиля осеклась на полуслове и, ослепленная прожектором, стала напряженно вглядываться в зал, где, как настоящий режиссер, поместился Валерка.

– Девушка! Вы приняты! В основной состав!

И Лиля запрыгала на одном месте в луче прожектора:

– Да! Да! Да!..

…Однако не все проблемы с инсценировкой разрешались столь счастливо.

Перед тем как прочитать сценарий агитбригаде и начать репетиции, Валерка отнес свое творение Олъгерду Олъгердовичу. Надо было соблюсти политес. К тому же директор ДК очень просил его «об этом небольшом одолжении»:

– Ни в коем случае не сочтите, дорогой Валера, что это – цензура. Я не стану вас просить менять в сценарии ни единого слова, уж поверьте!.. Но, может быть, мой опыт будет вам чем-то полезен… Может, я помогу вам… Подскажу что-нибудь…