Анна и Сергей Литвиновы - Та самая Татьяна

В тот момент я не думал, что… Слишком уж поразила меня неожиданная гибель Владимира. Но после… Множество раз, едва ли не каждый день, миновавший с тех пор, проглядывал я в своей памяти картины той минуты. И мне стало казаться, что, когда стрелял я, от старой мельницы, находившейся у меня за спиной, я УСЛЫШАЛ ДРУГОЙ ВЫСТРЕЛ! И даже увидел боковым зрением нечто похожее на клубы порохового дыма, вырвавшиеся из окна сооружения!

Так ли оно было на самом деле? Или в желании оправдаться мое воображение – вместо памяти! – оплошно подсовывает мне те картины? Кто знает! Кто теперь может мне сказать?!

Но верьте мне, княгиня! Может, я чего-то не увидел и что-то ложное додумал по поводу того, что моя память запечатлела во время поединка, – но я полностью отдаю себе отчет о своих тогдашних действиях. И я готов повторять снова и снова: я не стрелял во Владимира. Я не мог промахнуться и попасть ему в грудь.

Да, его смерть лежит на моей совести. Но, в то же время, я – не убивал его!

Вы можете не верить мне. Вы можете счесть меня сумасшедшим. Но было все именно так, как я рассказываю вам.

2-е письмо Татьяны Онегину. В тот же день, 22 мая 1825 года, Санкт-Петербург

Мой друг! Я верю вам. Верю каждому вашему слову. Я ни одной секунды даже не сомневаюсь в том, что все происходило именно так, как вы рассказываете. Но вы-то, вы!..

Коль скоро вы так уверены, что не убивали бедного Владимира – как вы могли жить столько времени со столь ощутительным, почти невыносимым грузом?! Как вы можете продолжать жить сейчас и не делать попыток оправдаться – хотя бы перед лицом собственной своей совести?

Как? – спросите вы меня. Что вы можете сделать сейчас? В точности не знаю, мой друг. Но вы ДОЛЖНЫ что-то предпринять.

Почему бы вам, к примеру, не вернуться в края, где находится ваше имение? Туда, где происходили все события? Почему бы вам не провести ваше собственное расследование того, что случилось тем утром? Почему бы не побывать снова на месте дуэли? И не встретиться с теми, кто был ее свидетелями – секундантами (один из них, г-н Зарецкий, как я знаю, до сих пор проживает в наших местах)? Почему бы не побеседовать с теми, кто был на месте поединка: слугами, кучерами? Коль скоро, как вы утверждаете, в момент дуэли стрелял кто-то другой, может быть, некто видел или хотя бы слышал его выстрел?

Поезжайте, мой друг, поезжайте! И пусть будет легка ваша дорога.

Из журнала княгини N. 30 мая 1825 года

…Когда я уговаривала Е.О. совершить путешествие в деревню, я преследовала также тайную мысль, что, когда он все-таки уедет из Петербурга, мне будет легче справиться с собой и с охватившим меня чувством. Но когда ОН, неожиданно легко для меня, вдруг поддался на уговоры и уехал, мне вдруг стало страшно. Страшно оттого, что он теперь покинет меня – и больше никогда не вернется. И мы и впрямь (как мечтает лучшая часть меня, моя добродетельная половинка) разойдемся с ним и никогда не встретимся больше? Мелькнет в моей жизни ярчайшей кометой – и бесследно пропадет? И пусть, говорит мой рассудок. Я вернусь к прежней жизни, к своему мужу, к благопристойности, уважению, скуке…

Но сердце рвется и протестует: нет, нет, нет! О, Евгений! О, возвращайся ко мне!

4-е письмо Онегина Татьяне. 2 июня 1825 года

Из П-ской губернии, О-ского уезда – в Петербург.

…Прибыл я в свое имение затемно. Весь день было ненастье, и в доме в ожидании меня топили печи. Была также для меня протоплена баня – как знак особенной приветливости. Однако от парной я по причине крайней усталости отказался. Но обедом, конечно же, манкировать был не в силах. Впрочем, еда оказалась вряд ли лучше, чем та, коей потчуют на постоялых дворах. Анисья подала мне разваренную говядину, засохшую кулебяку и смородиновую настойку. Я поел, выпил, нечувствительно перебрался в спальню, дал себя раздеть, да и заснул, хотя часы едва пробили восемь.

А теперь, чуть свет – нет еще и четырех – пробудился.

Небо постепенно светлеет, птицы заливаются на разные голоса – а я присел к своему старому верному столу и пишу вам, княгиня.

Визит к вашей маменьке в столь ранний час делать явно не вовремя, и я решил, пока суд да дело, съездить на место злосчастной дуэли и осмотреться там. Сейчас растолкаю Никиту и велю закладывать.

…Предыдущие сентенции были записаны мною в половине пятого часа. Теперь полдень, я вернулся от мельницы и спешу, пока новости горячи, поделиться с вами, княгиня, тем, что довелось мне увидеть на том месте, где пал жертвой несчастный Ленский. Замечу, отвлекаясь на минуту от моего нынешнего повествования – но не от общего строя мысли: как же я счастлив, что вы позволяете мне писать к вам и быть откровенным! Что же я делал, когда не с кем было разделить свои чистосердечные мысли! Как же было мне одиноко! И как покойно и тепло сейчас, когда я знаю, что могу обсудить все, что есть у меня на сердце. И как станет пустынно, если вдруг пересохнет этот ручей нашего с вами общения и понимания! Нет, об этом лучше не думать!

Впрочем, к делу.

Удивительно было побывать на том роковом месте в совершенно иное – можно сказать, противоположное время года. Там, где некогда клубился пар от нашего морозного дыхания, теперь поднимался утренний туман от реки. Красное солнце, неспешно встававшее тогда от горизонта и обещавшее морозный день, нынче сменилось сливочным, теплым, летним светилом. И только мельница осталась прежней, и так же шумела вода над плотиной – однако теперь толкотня бабочек, пролеты птиц и протоптанная тропа с пометами просыпавшегося зерна, одушевляли пейзаж – в ту пору неживой, абсолютно мертвый. И вдруг в какую-то минуту время будто устремилось вспять, и я опять, как в кошмарном сне, увидел на снегу мертвого юношу – и как струилась из раны в его груди кровь и стыла на морозе, и от нее поднимался пар…

Я обошел кругом место нашей дуэли. Снова встал туда, где находился некогда, собираясь выстрелить. Я представлял себе, где стоял Владимир; вообразил, где помещались секунданты. Чтобы дать вам представление о случившемся тогда – и о моих сегодняшних открытиях! – я не смогу обойтись без рисунка.

Иногда слова становятся бессильны перед изображением. Когда-нибудь, я предвижу, книги, письма и другие способы передачи информации, основанные на записи слов на бумаге, устареют, отомрут, отойдут в прошлое. Люди изыщут способ общаться друг с другом при помощи передачи изображений, как в камере обскура. Представьте себе чудесный механизм, наподобие сказочного яблочка на тарелочке, с помощью которого человек сможет видеть на многие сотни верст; представьте: вы смотрите в эту волшебную тарелочку, видите меня – и мы с вами разговариваем, как если бы находились рядом друг с другом. Ах, как я хотел бы сейчас лицезреть вас!

Скажи, Татьяна, какая ты в сей момент? Внимательна и спокойна, как всегда, когда что-то читаешь? А как ты убрана? Как одета? Выспалась ли? Довольна ли, свежа и румяна – или тревога туманит твое чело?

Что ж! Раз нет у нас ничего, похожего на «яблочко на тарелочке», позволь, я с помощью столь несовершенной материи, как слова и мои неуклюжие рисунки, вытку перед тобою полотно на тему, что я увидел нынче. И поделюсь, какими воспоминаниями отразилось во мне то прошлое, ужасное утро января четырнадцатого дня 1821 года.

Итак, в то роковое утро я стоял так, что плотина и мельница оставались за моею спиной по левую руку. Прямо передо мной находилась площадка, что протоптали в снегу наши секунданты. В нескольких шагах предо мной находился барьер, который изображала моя же брошенная на снег шинель. Еще дальше, шагах в пятнадцати от меня, маячила темная фигура и бледнело лицо несчастного Ленского. За его спиной, на расстоянии саженей десяти[11], начиналась опушка леса. Сейчас, в июне двадцать пятого, я вдруг вспомнил свою мимолетную мысль, пришедшую ко мне в момент, когда мы с В.Л. начали сближаться. Я подумал тогда, что черный абрис его прекрасно очерчен на фоне белых стволов берез и снега и мне будет удобно целиться в него. Помню и вторую свою тогдашнюю мысль, которая изгнала первую: зачем мне метить в него, ведь я не собираюсь убивать В.Л., не хочу его даже ранить, и НЕ попасть в юношу все-таки значительно легче, нежели попасть.

А сейчас я кликнул своего верного Никиту, который, по обыкновению, неспешно и ответственно беседовал с кучером. Итак, я приказал ему стать ровно на то место, где находился в то утро бедный В.Л. Человек мой исполнил приказание с выражением крайнего скептицизма. Да! Именно так Ленский и располагался в то роковое утро, и так же бледнело его трагическое лицо на фоне серо-белых берез. Я еще раз поразился тому, как же близко от меня размещается Никита, вернее, тогда находился В.Л., и как я мог промахнуться?! Точнее: как я мог ПОПАСТЬ в него!

Слева от нас, на удалении саженей десяти, занимали тогда места секунданты. Еще дальше, у опушки, сбоку у кустов, стояли слуги с лошадьми.