Анна и Сергей Литвиновы - Та самая Татьяна

– Но я и так уже наказана, – вздыхала Татьяна. – Все болит, перепугалась до смерти. Простите меня, пожалуйста!

И положила поверх одеяла стодолларовую бумажку. Чин ловко смахнул ее себе в карман, поднялся, назидательно сказал:

– Зря вы все с ума сходите. Великий медицинский лама Западного Тибета Тенцинг Вандра говорил: «Кайлас – это просто гора. Обычная гора, и ничего более».

Что ж, возможно. Чудес не бывает.

Но едва Татьяна вернулась в Дарчен и мобильник нашел сеть, на нее обрушились эсэмэски.

Все они оказались от Юлиной мамы.

Первая, отправленная шесть часов назад – Цирин в это время как раз начал читать молитвы, – гласила:

– Дочка пришла в себя! Но врачи велят не обольщаться. Сделали экспресс-анализ, показатели крови пока очень плохие.

Следующее послание явилось спустя сорок минут:

– Взяли кровь снова. Показатели улучшились. Отеки спадают, температура снизилась. Юлечка улыбается, я плачу от счастья!

А еще через час – уже после того, как мелькнула над горой Кайлас белая чайка – и лично от Таниной маленькой подружки эсэмэска пришла: «СОБИРАЮСЬ В КРУГОСВЕТКУ! СПАСИБО!!!»

– «Молодец, Юлечка!» — тут же отозвалась Татьяна.

И выдохнула. Жуткое напряжение разом спало.

Все. Она сделала все, что могла. Исполнила, наверно, самое главное дело своей жизни. И теперь можно снова возвращаться в собственное бытие. К суете, работе, быту. Оправдываться перед начальством за свой внезапный отъезд в Катманду. Обдумывать – если, конечно, ее еще не уволили – новую рекламную концепцию.

Хотя нет. Нужно еще Владу поблагодарить. И сообщить ей хорошие новости.

…Гришина жена на Танину эсэмэску откликнулась мгновенно: «Рады за Юлю безумно. Гриша передает привет».

– «Он пьет?» – поинтересовалась Татьяна.

– «Пока держится, но иллюзий я не питаю», – отозвалась Влада.

Таня презрительно улыбнулась. В талантливом дизайнере и клипмейкере она была жестоко разочарована. Можно сколько угодно говорить, что алкоголизм – тяжелое заболевание, но у Садовниковой было собственное мнение: никакая это не болезнь, а дурная привычка. Правильно Цирин говорил, что Гриша – просто слабак.

И – если б ей пришлось выбирать – она б на месте Влады лучше с Цирином осталась. Сильный мужчина. Настоящий повелитель Вселенной и всех стихий.

…Конечно же, повелитель гор тоже навестил Татьяну.

Новости о том, что Юля пошла на поправку, совершенно не удивился. Заверил:

– Не беспокойся. Мы с тобой успели, и теперь у девочки все будет хорошо.

Помолчал, хмуро добавил:

– И у той светловолосой женщины… Влады… – тоже. Если встретишь, передай, что я ее простил.

– А у меня как будет? – не растерялась Таня.

– У тебя? А тебе ничья помощь не нужна. Ты сильная. Сама справишься.

Она надула губы:

– А я-то надеялась, что ты мне подаришь какой-нибудь талисман! Вместо чайки.

Цирин хитро улыбнулся:

– Я кое-что, конечно, принес. Но не совсем то, на что ты надеялась.

И протянул Татьяне обернутый в китайскую газету сверток.

Она нетерпеливо развернула подарок. Ветхие от времени листочки. Пожелтевшие чернила… И написано – по-русски!

– Что это? – изумленно пробормотала она.

– Откуда мне знать? – беспечно сказал Цирин. – Вашего языка я не понимаю. Прочитай. Все равно болеешь, заняться нечем.

Таня быстро пробежала глазами первую фразу:

– Писано в Санкт-Петербурге в 1872 году.

В ночь под Рождество позапрошлого, 1870 года, в своем доме на Фонтанке скончалась княгиня Татьяна Ртищева. Она покинула сей мир в почтенном возрасте, пережив трех своих мужей, многочисленных обожателей, подруг и сверстников – да и весь свой век. Последние годы свои проживала она в полном одиночестве, окруженная лишь верными слугами, не пожелавшими, несмотря на дарованную вольность, покинуть барыню до самого ее смертного часа…

Где Цирин это выкопал? Она обернулась к нему – потребовать объяснений. Но увидела, что комната пуста.

В распахнутую дверь видно лишь небо. А в нем – высоко, в бескрайней горной сини – парит белоснежная чайка.

2. Та самая Татьяна

Рукопись на русском языке, таинственным образом найденная Татьяной Садовниковой в Тибете в октябре 2012 года

Предисловие

Писано в Санкт-Петербурге в 1872 году

В ночь под Рождество позапрошлого, 1870 года в своем доме на Фонтанке скончалась княгиня Татьяна Ртищева. Она покинула сей мир в почтенном возрасте, пережив трех мужей, многочисленных обожателей, подруг и сверстников – да и весь свой век. Последние годы свои проживала она в полном одиночестве, окруженная лишь верными слугами, не пожелавшими, несмотря на дарованную вольность, покинуть барыню до самого ее смертного часа. Прямых наследников у княгини не было, и все состояние оказалось завещано мне, ее внучатому племяннику. Впрочем, в наследство мне достались едва ли не одни только долги. Дела княгини оказались расстроены. Петербургский дом, а также имение в О-ском уезде П-ской губернии, перезаложены. Заимодавцы наперебой принялись атаковать меня. Весь прошедший год потратил я на то, чтобы урегулировать отношения с кредиторами – коих явилось передо мной гораздо более, чем могло привидеться в ночном кошмаре.

Вынужденно проживая в столице и улаживая новые дела свои, досуг я коротал за разбором бумаг, оставшихся от княгини. Занятие сие немало меня развлекало. После кончины от бабуленьки остались альбомы, в коих она записывала по дням едва ли не всю жизнь свою. Тетради in quarto в сафьяновых переплетах она начала вести в девичестве; насчитывалось их, по годам, более пяти десятков, и обнимали они едва ли не всю ее жизнь. Впрочем, в альбомах последних двух десятков лет записи личного характера почти отсутствуют, не считая замечаний о погоде. Велись лишь скрупулезные заметки хозяйственного порядка; последняя запись гласила: «Крепкий морозец, снежок. Наградные к Рождеству дворнику – 1 рубль; Наташке – 1 ½ рубля; Наташке на провизию – 5 рублей с полтиною». Даже удивительно, как при подобной въедливости можно было настолько расстроить денежные дела свои!

Однако далеко не всегда тетради бабушки были столь же скучны; в альбомах, относящихся к баснословно далеким временам молодости – последним годам правления императора Александра Павловича, – заметки княгини легки, свежи и остроумны. И вот долгими зимними вечерами, в свете одинокой свечи, в огромном доме я зачитывался ее записками. Писала бабушка, естественно, по-французски, ибо по-русски, как истинное дитя прошлой эпохи, она в те дни изъяснялась с трудом. Слог имела несколько тяжеловесный, но откровенный и живой. В альбомах содержалось немало сведений, рисующих эпоху и нравы тех баснословных лет.

Одна из историй, относящихся к двадцатым годам нынешнего XIX века, поразила меня более всего. Сначала она показалась мне любовной, однако вскоре предстала совсем в ином свете.

Замечу, что от бабушки, кроме ее журналов, осталось также огромное множество писем. Хранились они в необыкновенном порядке; каждому году соответствовала кипа, тщательно перевязанная голубой ленточкой. И вот однажды мне пришло в голову прочитать, параллельно с дневником, эпистолы, относящиеся к временам бабушкиной юности. Мысль оказалась плодотворной. Когда я сопоставил письма с рассказом в журнале, меня захватившим, я обнаружил, что история, каковую я сперва счел любовной, на деле является полной необыкновенных тайн – в духе новелл о преступлениях и расследованиях, написанных американцем Эдгаром По, французом Гастоном Леру и англичанином Г.К. Честертоном. Когда я читал слегка выцветшие письма, написанные летящим мужским почерком, и соотносил их с записями в альбоме, передо мной постепенно приоткрывалась завеса страшной и удивительной тайны.

История показалась мне столь любопытной, что я дерзнул выставить ее на обозрение читающей публики. Я ничего не приукрашивал и не переменял в тех удивительных документах, что оказались в моих руках. Я лишь, во-первых, опустил подробности лирического или хозяйственного толка, показавшиеся мне незначительными или к данному повествованию отношения не имеющими.

Кроме того, я взял во внимание нынешний упадок образования и переложил все документы с французского, коим они были написаны, на русский. По ходу дела я позволил себе также отредактировать некоторые пассажи из записок и писем, превращая затейливый и временами куртуазный слог времен императора Александра Павловича в более современный язык нынешней стремительной эпохи, в которую ворвались железные дороги и телеграф.

Да! С грустью и уважением рассматривал я эпистолярные свидетельства минувших дней. Воистину то был золотой век! Время, когда в отношениях между гражданами, а порою и между правительствами (и даже между правительствами и гражданами!) главное место занимали законы нравственные и традиции рыцарства. Время, когда идея свободы овладела всеми, от Боливара на далеком юге до наших северных пределов. Время, когда еще свершались великие путешествия – достаточно вспомнить наших соотечественников Беллинсгаузена и Лазарева, открывших в 1820 году Антарктиду. То был период, когда поплыл первый пароход, а научные достижения были еще понятны широкой публике – когда имена великих ученых славились наряду с именами актеров и сильных мира сего: Андре-Мари Ампер, Алессандро Вольт, Жорж Кювье, Жан Фурье, Жан Франсуа Шомпольон… Годы, когда люди еще читали философские трактаты и интересовались ими. Эпоха, когда создавались чудесные памятники архитектуры: Манеж, университет и Большой театр в Москве, здание Биржи и Михайловский дворец в Санкт-Петербурге. Да и писатели творили в ту пору для читателей – а не для литературных критиков, собственных амбиций или кружков единомышленников. Творения Фенимора Купера, Вальтера Скотта, Александра Пушкина, Александра Грибоедова, Эрнеста Гофмана и Мэри Шелли, до сих пор вызывающие восхищенный интерес, – тому залог.