Гуннар Столесен - Ночью все волки серы

— Не вижу связи между смертью старого мухомора и пожаром, случившимся тридцать лет назад.

Зажегся зеленый, и мы перешли улицу.

— Эту связь я и пытаюсь установить.

Ни слова не говоря, она резко метнулась в сторону и вошла в дверь под огромной сверкающей вывеской «БИНГО» и, все так же тяжело ступая, поднялась по крутой лестнице. Я по-прежнему плелся за ней.

Мы оказались в помещении, залитом светом бесчисленных неоновых трубок, расположившихся на потолке, на полу поблескивали грязноватые лужицы, в воздухе смешались запахи жидкого кофе, сигаретного дыма и чересчур тепло одетых людей. Высокий микрофонный голос бесстрастно, как магнитофонная лента, выкрикивал ряды каких-то цифр, словно номера псалмов на вечерней службе в миссионерском собрании, а быть может, во время тайной литургии масонской ложи. Источник голоса я обнаружил в этом же зале — на небольшом подиуме, за микрофоном. Сидевшей там женщине было не больше тридцати, но вытравленные белые волосы очень ее старили.

Элисе Блом кинулась к свободному месту в ближайшем ряду столиков, я поспешил занять место напротив.

— Если вы не отстанете от меня, я попрошу вызвать полицию, — зашипела она.

В ответ я только развел руками и посмотрел по сторонам. Все следившие за нами с первой секунды нашего появления тут же отвернулись. Мой взгляд выдержала лишь одна женщина — средних лет, полная, она не сводила глаз с моего лица, словно надеялась прочитать на нем выигрышный номер сегодняшнего Супер-Бинго.

Меж рядов проходили две женщины в лиловых передничках, с сумочками для фишек через плечо. Одна из них подошла ко мне и спросила:

— Сколько?

— А сколько можно? — смутился я.

— А сколько хотите, — ответила она. У нее было приятное лицо, и держалась она дружелюбно.

— Тогда я возьму две, — решил я.

— Только две?

— Ну тогда пять.

— Хорошо. С вас двадцать крон.

Я расплатился, получил пять фишек и коротенький карандашик с тщательно заточенным кончиком.

Потирая ладонью подбородок, я старался не выделяться среди членов этого клана. Залы для игры в бинго всегда вызывали у меня смешанное чувство любопытства и удивления. Около десяти утра у входа здесь всегда толпится очередь. Мне очень хотелось понять, что за люди сюда приходили, что влекло их. Эти молчаливые супружеские пары с охапками призовых пакетиков кофе, или эти строгие дамы, одетые в серое, в низко натянутых на лоб шляпах, словно из опасения, что их кто-нибудь сорвет. Или вот эти долговязые юноши с прыщавыми лицами, с вертлявой походочкой. Все эти люди, выходящие вечером из зала бинго, походили друг на друга, словно принадлежали к одному племени — племени одиноких и бездомных, с неутоленным голодом в душе, с нерастраченной лаской в ладонях. Среди постоянных посетителей было много немолодых женщин, таких, как Элисе Блом. Среди них попадались худые, с измученными лицами, словно они чудом остались в живых после на редкость неблагополучного двадцатилетнего замужества. Другие, напротив, с явно избыточным весом, яркие и цветущие, для которых супружеская жизнь, судя по всему, завершилась их полной победой. То, что здесь преобладали зрелые дамы и зеленые юнцы, только подтверждало мою догадку об эротической подоплеке всего происходящего. Может, здесь и находился тот самый перекресток нечаянных встреч?

Плавное течение моих мыслей нарушил сидевший через три ряда от меня причесанный на прямой пробор мужчина с заметной щелью между передними зубами. Он громко закричал: «Бинго!» — и засмеялся, как будто сообщил окружающим что-то очень приятное. Микрофонный голос замолчал, и одна из лиловеньких подошла к мужчине, чтобы проверить его доску. На столиках зазвенели чашки. Кофе пили из высоких бело-коричневых термосов, а проголодавшись, покупали венские булочки в целлофане, напоминавшие некоторые скульптуры, не выдержавшие конкурса для участия в традиционной осенней выставке. Щербатый действительно выиграл и в качестве приза выбрал себе пакет рафинада на два кило. Ценная вещь, когда меж зубов такая щель.

Из задней комнаты вышел коренастый мужчина в замшевой куртке и коричневых брюках, долгим, изучающим взглядом окинул собравшихся, обменялся парой слов с блондинкой за микрофоном и исчез. Блондинка снова включила микрофон, началась следующая игра.

Объявлялись новые цифры, их ловили с таким нетерпением, как стая тюленей в аквариуме ловит куски соленой рыбы. Вокруг скрипели карандашики и шариковые ручки. Элисе Блом не отставала — то и дело зачеркивала клеточки. В ее профиле еще можно было разглядеть остатки былой красоты, хотя переход от шеи к подбородку стал, пожалуй, излишне плавным. Талия оставалась все еще тонкой, что она не без успеха подчеркивала широким коричневым поясом и белым облегающим джемпером. Длинная коричневая юбка закрывала ноги до щиколоток.

Сколько же ей лет? Кажется, она родилась в тридцать втором. Значит, ей сорок девять. А в 1954-м ей был двадцать один, а Харальду Ульвену — тридцать Девять. Что связывало их — молодую красивую секретаршу и курьера того же учреждения, старше ее на восемнадцать лет, осужденного за измену родине, человека с дурной репутацией? Видимо, он обладал какими-то достоинствами, определить которые я не мог, сколько ни вглядывался в его фотографии. Может быть, он был обаятельный человек или хорош как мужчина?

В ее жизни, наверное, были тайны, и может быть, даже такие мрачные, что лучше их не ворошить. Лучше и для нее, и для всех остальных.

Так почему она здесь? Это и есть ее теперешняя жизнь? Неужто она стала истовой жрицей идола бинго? Или она случайно оказалась здесь? Впрочем, в последнем я усомнился, увидев, как уверенно бегает ее карандаш по игральной доске и как покрываются румянцем ее лицо и шея каждый раз, когда еще один ряд цифр у нее оказывается полностью закрыт.

Худосочная женщина из первого ряда тоненько пискнула: «Бинго!» В образовавшуюся паузу я встал и подошел к Элисе. Но ее взгляд не предвещал мне ничего хорошего.

— Я вовсе не хочу докучать вам, — сказал я. — Но давайте уйдем отсюда. Могу угостить вас кружкой пива или, если хотите, чем-нибудь покрепче. Нам необходимо поговорить. И потому я настаиваю.

В ответ она только фыркнула. И тут меня понесло.

— А впрочем, вызывайте полицию. Все свои вопросы я могу задать и там. Я уверен, им тоже будет интересно.

— Нет, я… подождите, — резко оборвала она.

Микрофонный голос объявлял следующую игру. А Элисе Блом повторила еще раз:

— Подождите.

Игра началась. Я дошел до кассы и заплатил за чашку кофе. Вернувшись на место, я почувствовал, что играть мне расхотелось, к великому огорчению пожилой дамы, сидящей за моей спиной. Время от времени она тыкала мне в спину карандашиком и недовольно ворчала:

— Играть надо! Записывать! А просто так здесь не сидят, молодой человек!

Небо за давно не мытыми окнами становилось все темнее. И вот уже серые шторы задвинул кто-то невидимый, и лишь четкие линии старых мачт «Министра Лемкулля» все еще вырисовываются на их полупрозрачном фоне. Остальное стерлось и рассыпалось в прах, как обветшавшие театральные кулисы.

Сыграв пять партий и ни разу не выиграв, Элисе Блом поднялась, застегнула пальто, строго взглянула на меня и направилась к выходу. Я поспешил за ней. Удивленно взглянув на неиспользованные фишки, лиловенькая прибрала на моем столе. Уже в дверях я услышал, как объявляют новую игру. Как будто блондинка за микрофоном была архангелом среди игроков, оттесненных на окраину мироздания, где время остановилось и только партии, сменяют друг друга в бесконечном кружении.

Выйдя на улицу рядом с Элисе Блом, я неожиданно для себя подумал, что случайным прохожим мы, вероятно, представляемся типичной парой, познакомившейся в бинго. Она — накрашенная чуть ярче, чем следовало бы, с подозрительно шаткой походкой, в синем пальто и не очень подходящих к нему коричневых туфлях. И я — в вельветовых штанах с пузырями на коленях, в довольно потертой куртке и давно нечищенных ботинках, шевелюру пора бы постричь покороче, а то седина стала слишком бросаться в глаза. Ничем не примечательная пара — мужчина и женщина, случайно оказавшиеся вместе однажды вечером в конце августа, когда осень уже заявляет о своих правах свирепыми порывами ветра, по тротуарам несутся пустые целлофановые пакеты, а фасады домов по ночам встают безмолвные и пугающие.

— Ну, что, пошли? — спросил я.

Она устало посмотрела на меня. И по ее глазам я понял, что она сдалась.

— Можем выпить по стакану пива, если тебе позарез необходимо терзать меня, — сказала она. И заметалась, словно выбирая направление.

— Куда бы вы хотели пойти? — поинтересовался я. Она пожала плечами и решительно зашагала.

Я поспешил за ней. Казалось, она знала, куда шла.

24