Актер - Крис Макдональд
Я бы сказал Джонатану, что горе – это страх ванной комнаты. Эта мысль меня рассмешила. Отец тяжело вздохнул. Я слышал, как он раздумывает, не повесить ли трубку. На улице царило оживление, солнце уже зашло, и мимо проносились размытые огни автомобилей. Кнопки таксофона начали пульсировать. Мне было нехорошо. Хотелось, чтобы отец приехал и обнял меня. Хотелось вернуться к Нине, броситься к ее ногам. Но я был Гамлетом.
– Тебе ничего не нужно? – спросил он.
– Почему ты никогда не рассказывал мне о маме?
– Я ее плохо знал.
– Достаточно, чтобы обрюхатить и кинуть.
– Это в школе вашей такому учат? Ворошить всякое дерьмо?
– Я играю Гамлета, пап.
– Мне что теперь, обосраться от радости?
– Мы никогда про нее не говорили. Никогда.
Он тяжело, сквозь зубы, выдохнул.
– Она была моей мамой.
– Хочешь знать, какой она была, Адам? В зеркало глянь, алкаш.
Он повесил трубку.
Моя рука, сжимающая трубку, дрожала. Секунду я смотрел на нее, а потом изо всех сил треснул трубкой о рычаг – снова и снова, пока она не разлетелась на куски. Задыхаясь, я уставился на пучок проводов и диодов и пожалел, что Джонатан не видит меня в этот момент первобытной ярости.
Остаток вечера я помню урывками, как фрагменты сна. Помню, как подарил свое пальто бездомному. Как спускался к берегу Темзы под мокрым снегом. Как в баре у реки получил по лицу от широкоплечего парня в костюме за то, что поставил локоть на голову его подружке. Как забрался на баржу, пришвартованную у Тауэрского моста, а потом убегал от сторожевого пса. Как корчил рожи, изображая комедийные и трагические маски в исцарапанном окне ночного автобуса: обвисшие сосульки русых волос, потеки грима на щеках, ярко-алые десны, серые зубы. Последнее, что я помню, – как еду в черном такси и меня всего колотит, за закрытыми веками вспыхивают огни, а голова моя лежит на плече Джонатана Дорса.
Сцена 3
В ночь после фотосессии, когда я спал в номере отеля, голос из хижины вернулся снова: «Как ты мог?» Мне снилось, что я без конца пилю веревку, а она только лохматится, но не рвется. Тело на этот раз было покрыто ожогами. Проснулся я от резкого скрипа дерева и, должно быть, вскрикнул.
– Все хорошо, Адам!
У изножья кровати стояла Эмбер со стопкой смокингов для церемонии BAFTA. Несс отправила ее ко мне помогать с мастер-классом, но, когда я переоделся и вышел к ней – на столике, разумеется, уже ждала фруктовая тарелка, – Эмбер призналась, что понятия не имеет, что может рассказать мне про особенности общения со студентами театрального.
– Я все думаю про ожоги той девочки, – сказала она, словно подглядела мой сон. – Пытаюсь понять, как Райя могла так поступить.
– Как думаешь, с ней все нормально? С Райей? – спросил я, вгрызаясь в ломтик дыни, на вкус напоминающей нафталиновый шарик.
Эмбер огляделась, словно номер был начинен прослушкой, и подсела ближе.
– В училище дали ее адрес. Это дом ее дяди.
– Где?
– На юге Лондона.
– Надо туда съездить, – сказал я и обхватил себя руками.
Эмбер сделала вид, что шокирована, но спустя пару минут обсуждений, почему ехать туда ни в коем случае нельзя, мы уже пробирались к выходу из отеля, выглядывая из-за углов, чтобы не напороться на Несс, а на улице сразу нырнули в «убер».
– Тебе утром снился кошмар? – спросила Эмбер, когда машина выехала из центра и закружила по улицам, заваленным горами стройматериалов и заставленным батальонами подъемных кранов.
– Не помню.
– Я слышала. После «Человека из леса» я караулила у тебя под дверью каждую ночь и слышала, как ты произносишь ее имя.
– Чье имя? – спросил я, холодея от мысли, что еще я мог рассказать.
– Луанны. А сценарий правда воспринимается как реальность, когда входишь в роль? Ты забываешь, кто ты на самом деле?
– Ну… я к этому стремлюсь.
– А потом?
– Что – потом?
– Потом, когда съемки заканчиваются. Я ведь скрывала от Несс твое состояние – знала, что ты не хочешь снова загреметь в «Ганимед», – но ты молчал неделями, почти не выходил из комнаты.
– Мы же с тобой общались. – Я засмеялся. – Кино смотрели. Я готовил ужин. Я, конечно, не Джейми Оливер, но…
– Это было один раз, Адам. Мы посмотрели «Юлия Цезаря» с Брандо, и ты приготовил карбонару.
Я заморгал, глядя в пасмурное небо. Один раз? Она точно ошибалась, но я, как ни старался, не мог вспомнить, что еще мы смотрели, что еще я готовил, о чем мы разговаривали.
– А потом ты с головой окунулся в рекламную кампанию. И тебе постоянно приходилось говорить о том, каково быть Харрисоном. Я так жалела, что никому не рассказала, как нашла тебя в ванне…
– И правильно сделала, – перебил я.
– Каждый журналист, каждый ведущий – все спрашивали об одном, о финальной сцене. Мне все казалось, что это какой-то троллинг, потому что для меня эта сцена – все равно что на чью-то смерть смотреть в прямом эфире. Прости, что я так жестко, но я видела, что с тобой было после.
В глазах защипало, и мне пришлось отвернуться. Я не помнил, чтобы кто-нибудь так тревожился обо мне – Адаме-человеке, а не актере. Не считая Нины.
На окраине Камберуэлла такси свернуло на проезд и остановилось у ряда невысоких новостроек. Отыскав нужный дом, мы прошли через палисадник с обрезанными до состояния пней кустами и остановились у двери, совсем новенькой, еще в пленке. Я замешкался, соображая, что сказать дяде этой девушки, но до мастер-класса в Консерватории оставался всего час, так что я просто постучал.
Дверь открыл мужчина в теплом жилете, с выбритыми висками – довольно радикально для человека, разменявшего шестой десяток. Он задержал взгляд на моей лыжной шапочке, низко надвинутой на лоб, должно быть прикидывая, будут его грабить или нет.
– Простите за вторжение, – сказала Эмбер, – здесь живет Райя Билсон?
Мужчина переменился в лице.
– Вы не вовремя, – сказал он и оглянулся через плечо.
– Она дома? – спросил я, пытаясь заглянуть ему за спину.
– Мы где-то встречались? – спросил он, загораживая от меня коридор. Где-то в глубине дома работал телевизор: приглушенные голоса, звуки стрельбы. Хозяин оглядел меня с подозрением, и в его глазах мелькнуло узнавание. – Это вы, что ли?
– Адам
