Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

Есть нечто трогательное в том, как она раскладывает передо мной свитера и юбки на выбор, по три штуки, и даже пару туфель. Все такое модельное, в пастельных тонах, дорогие ткани, – и все кажется мне совершенно одинаковым. Едва взглянув на ассортимент, я наугад подхватываю какие‑то свитер и юбку и удаляюсь в крошечную уборную переодеться.

Над головой подвешена одна из тех ультрафиолетовых ламп, которые не позволяют наркоманам колоться. Все окрашено в лиловые оттенки «Сумеречной зоны» [11], а тело становится похожим на вылепленный из воска труп, так что найти вену попросту невозможно. В любом случае я бы не стала баловаться тут шприцами, даже будь я сильно этим увлечена; потому хотя бы, что на двери нет замка и всякий может войти в любое время.

Принесенный Жаклин свитер оказывается чуточку великоват для меня, а рукава, как ни парадоксально, – слишком коротки. Я нервничаю и долго пытаюсь их вытянуть, впиваясь ногтями в вязаные манжеты. Запястий все равно не будет видно, но с давней привычкой трудно спорить.

Как раз в тот момент, когда я начинаю с трудом выбираться из джинсов, раздается деликатный стук в дверь. Я отчего‑то вздрагиваю всем телом, будто меня вдруг застукали за чем‑то грязным.

– Лэйни? – Голос Жаклин. – У тебя там все в порядке?

Вежливый способ сказать: «Поторопись, мать твою!»

– Да, – кричу я. – Еще минутку!

– Все подошло?

Я еще толком не разобралась, потому что пока только стягиваю джинсы с икр и лишь теперь вижу, что забыла расшнуровать свою обувь.

Вздохнув, сажусь на крышку унитаза и начинаю стягивать с себя правый ботинок. Достаю свой нож, который до этого плотно сидел у лодыжки, и затыкаю его за поясок трусов. Моя теплая кожа успела его нагреть, так что гладкая рукоять будто сама льнет к талии, точно рука любовника.

Как раз вовремя: дверь открывается, и Жаклин протискивается внутрь. Без тени стеснения она опускается рядышком на колени и помогает мне распустить шнуровку на втором ботинке, чтобы я смогла выпутаться из джинсов.

Она расстегивает «молнию» на выбранной мною юбке – естественно, Жаклин относится к тем женщинам, которые предпочитают юбки с застежкой сбоку, – и расправляет передо мной ее пояс, будто помогая одеться маленькому ребенку. Мне остается только шагнуть внутрь – сперва одной ногой, потом другой. Когда Жаклин натягивает на мне юбку, чтобы застегнуть верхнюю пуговицу, мне становится не по себе, но ножа за моей спиной она в упор не замечает.

– Немного свободно, – говорит она. – Все равно под свитером никто и не заметит.

Оглядывая меня, Жаклин тихонько смеется.

– Наслаждайся, пока можешь. В моем возрасте поддержание такой фигурки уже не дается с прежней легкостью…

Вместо ответа я прожигаю ее взглядом, будто какого‑то инопланетного монстра.

Жаклин скрывает свою неловкость за нервным смешком.

– Теперь туфли, – говорит она и почти умоляющим жестом протягивает мне бежевые лодочки на низком каблуке.

Глядя на них, я медленно качаю головой, и при этом шея у меня щелкает, как у деревянной марионетки. Ни за что.

– Но с этим нельзя носить ботинки… – растерянно тянет Жаклин.

Я заставляю свои губы издать единственный слог. Нет.

– Ну же, – говорит она и, к моему ужасу, тянется к моему правому носку и начинает его сворачивать.

И тут я молодецки пинаю ее в лицо. Ну, это не запланированный пинок, просто нога самопроизвольно дергается, будто Жаклин нечаянно задела какой‑то нерв в моей коленке: пустивший длинные корни инстинкт, ставший почти рефлексом. Удивленно вскрикнув, она падает назад и растягивается на грязном полу. Ее глаза – темные, блестящие озера, полные то ли гневом, то ли слезами боли, затрудняюсь сказать. Губы произносят мое имя, но я не слышу ни единого звука: в ушах шумит приливающая к ним кровь.

– Я… простите! – задыхаюсь я.

Взгляд Жаклин перемещается с моего лица на обнаженную лодыжку. Из-за синеватого освещения ее кожа и прежде носила оттенок, близкий к пепельному, но мне не нужно различать цвета, чтобы понять, что теперь ее лицо побелело как простыня. Она прикрывает рот рукой; я где‑то читала, этот жест свойственен людям, которым трудно выражать свои чувства.

Я натягиваю носок выше, прикрывая шрам, и тянусь за ботинком, не глядя на Жаклин.

– Лэйни, – сдавленно говорит она, – о боже…

Я продолжаю деловито обуваться.

– Все… все нормально, – заикается она. – Все равно никто не увидит твоих ног. Ты могла бы снова надеть джинсы… если хочешь.

Ее голос дрожит. Подняв глаза, я замечаю протянувшиеся по ее щекам мокрые дорожки: ошибки быть не может.

– Мне очень жаль… – хнычет Жаклин, пытаясь вытереть глаза, не размазав при этом макияж. В беспрецедентном порыве сострадания я хватаю несколько листков туалетной бумаги и сую ей в ладонь. Она промокает под глазами в попытке опровергнуть тот очевидный факт, что плачет уже вовсю.

Как я понимаю, эти слезы проливаются не в мою честь; Жаклин до смерти перепугалась за Оливию, и не без оснований. От одной этой мысли ко мне начинает подступать тошнота, и звонкий вакуум, оставленный в моих венах таблеткой Натальи, только усложняет ситуацию.

Мы выходим через несколько минут – после того как Жаклин заново припудрила глаза, а я закончила шнуровать свои ботинки.

– Помни, о чем мы говорили, – тихо, но настойчиво советует Жаклин и, прежде чем я успеваю ответить, берет мою ладонь и сжимает ее.

Украдкой я поглядываю на Шона, пытаясь уловить хоть какую‑то искру участия, но его взгляд равнодушно скользит по моему лицу и перебегает в сторону. Зато мне удается заметить, что мистер Шоу не сводит глаз с моих изношенных, грязных ботинок, которые выглядят даже более изношенными и грязными на фоне аккуратных, миленьких туфелек его жены.

Сама пресс-конференция – как дурной кислотный трип. Я стараюсь не вздрагивать от вспышек фотокамер, пока Жаклин произносит дрожащим голосом очередную речь безутешной матери. Все слова я знаю наизусть, уже повидав множество таких обращений в интернет-роликах и по телевизору: «Прошу вас, помогите благополучно вернуть домой нашу девочку». Верхний свет слишком ярок, и моих глаз, должно быть, никто толком не видит, ведь я все время их щурю. Шона в толпе нет, детектив с мрачным видом стоит в сторонке. Меня так и подмывает развернуться к нему, но со стороны это бы выглядело так себе. А я должна казаться включенной и собранной. Наличествовать, как говорится.

Жаклин и Том Шоу закончили говорить, и я безмолвно молюсь, чтобы все это представление тоже поскорее свернулось, когда какая‑то журналистка проталкивается в передний ряд толпы. Из-за агрессивно-алой помады ее губы похожи на